# Горе от ума

## Литагент 2 редакция
Александр Сергеевич Грибоедов

Классика в школе (Эксмо)

> - Мильон терзаний (Критический этюд)
> - Горе от ума
>   - Действие I
>     - Явление 1
>     - Явление 2
>     - Явление 3
>     - Явление 4
>     - Явление 5
>     - Явление 6
>     - Явление 7
>     - Явление 8
>     - Явление 9
>     - Явление 10
>   - Действие II
>     - Явление 1
>     - Явление 2
>     - Явление 3
>     - Явление 4
>     - Явление 5
>     - Явление 6
>     - Явление 7
>     - Явление 8
>     - Явление 9
>     - Явление 10
>     - Явление 11
>     - Явление 12
>     - Явление 13
>     - Явление 14
>   - Действие III
>     - Явление 1
>     - Явление 2
>     - Явление 3
>     - Явление 4
>     - Явление 5
>     - Явление 6
>     - Явление 7
>     - Явление 8
>     - Явление 9
>     - Явление 10
>     - Явление 11
>     - Явление 12
>     - Явление 13
>     - Явление 14
>     - Явление 15
>     - Явление 16
>     - Явление 17
>     - Явление 18
>     - Явление 19
>     - Явление 20
>     - Явление 21
>     - Явление 22
>   - Действие IV
>     - Явление 1
>     - Явление 2
>     - Явление 3
>     - Явление 4
>     - Явление 5
>     - Явление 6
>     - Явление 7
>     - Явление 8
>     - Явление 9
>     - Явление 10
>     - Явление 11
>     - Явление 12
>     - Явление 13
>     - Явление 14
>     - Явление 15
> - Примечания

# Александр Грибоедов
Горе от ума

# Мильон терзаний (Критический этюд)
И. А. Гончаров

«Горе от ума» Грибоедова. – Бенефис Монахова, ноябрь, 1871 г.
Комедия «Горе от ума» держится каким-то особняком в литературе и отличается моложавостью, свежестью и более крепкой живучестью от других произведений слова. Она как столетний старик, около которого все, отжив по очереди свою пору, умирают и валятся, а он ходит, бодрый и свежий, между могилами старых и колыбелями новых людей. И никому в голову не приходит, что настанет когда-нибудь и его черед.
Все знаменитости первой величины, конечно, недаром поступили в так называемый «храм бессмертия». У всех у них много, а у иных, как, например, у Пушкина, гораздо более прав на долговечность, нежели у Грибоедова. Их нельзя близко и ставить одного с другим. Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собою всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников, – взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин.
Несмотря на гений Пушкина, передовые его герои, как герои его века, уже бледнеют и уходят в прошлое. Гениальные создания его, продолжая служить образцами и источником искусству, – сами становятся историей. Мы изучили Онегина, его время и его среду, взвесили, определили значение этого типа, но не находим уже живых следов этой личности в современном веке, хотя создание этого типа останется неизгладимым в литературе. Даже позднейшие герои века, например, лермонтовский Печорин, представляя, как и Онегин, свою эпоху, каменеют, однако, в неподвижности, как статуи на могилах. Не говорим о явившихся позднее их более или менее ярких типах, которые при жизни авторов успели сойти в могилу, оставив по себе некоторые права на литературную память.
Называли бессмертною комедиею «Недоросль» Фонвизина, – и основательно – ее живая, горячая пора продолжалась около полувека: это громадно для произведения слова. Но теперь нет ни одного намека в «Недоросле» на живую жизнь, и комедия, отслужив свою службу, обратилась в исторический памятник.
«Горе от ума» появилось раньше Онегина, Печорина, пережило их, прошло невредимо чрез гоголевский период, прожило эти полвека со времени своего появления и все живет своею нетленной жизнью, переживет и еще много эпох и все не утратит своей жизненности.
Отчего же это, и что такое вообще это «Горе от ума»?
Критика не трогала комедию с однажды занятого ею места, как будто затрудняясь, куда ее поместить. Изустная оценка опередила печатную, как сама пьеса задолго опередила печать. Но грамотная масса оценила ее фактически. Сразу поняв ее красоты и не найдя недостатков, она разнесла рукопись на клочья, на стихи, полустишья, развела всю соль и мудрость пьесы в разговорной речи, точно обратила мильон в гривенники, и до того испестрила грибоедовскими поговорками разговор, что буквально истаскала комедию до пресыщения.
Но пьеса выдержала и это испытание – и не только не опошлилась, но сделалась как будто дороже для читателей, нашла себе в каждом из них покровителя, критика и друга, как басни Крылова, не утратившие своей литературной силы, перейдя из книги в живую речь.
Печатная критика всегда относилась с большею или меньшею строгостью только к сценическому исполнению пьесы, мало касаясь самой комедии или высказываясь в отрывочных, неполных и разноречивых отзывах. Решено раз всеми навсегда, что комедия образцовое произведение, – и на том все помирились.
И мы здесь не претендуем произнести критический приговор, в качестве присяжного критика: решительно уклоняясь от этого – мы, в качестве любителя, только высказываем свои размышления, тоже по поводу одного из последних представлений «Горе от ума» на сцене. Мы хотим поделиться с читателем этими своими мнениями, или, лучше сказать, сомнениями о том, так ли играется пьеса, то есть с той ли точки зрения смотрят обыкновенно на ее исполнение и сами артисты и зрители? А заговорив об этом, нельзя не высказать мнений и сомнений и о том, так ли должно понимать самую пьесу, как ее понимают некоторые исполнители и, может быть, и зрители. Не хотим опять сказать, что мы считаем наш способ понимания непогрешимым, – мы предлагаем его только как один из способов понимания или как одну из точек зрения.
Что делать актеру, вдумывающемуся в свою роль в этой пьесе? Положиться на один собственный суд – не достанет никакого самолюбия, а прислушаться за сорок лет к говору общественного мнения – нет возможности, не затерявшись в мелком анализе. Остается, из бесчисленного хора высказанных и высказывающихся мнений, остановиться на некоторых общих выводах, наичаще повторяемых, – и на них уже строить собственный план оценки.
Одни ценят в комедии картину московских нравов известной эпохи, создание живых типов и их искусную группировку. Вся пьеса представляется каким-то кругом знакомых читателю лиц, и притом таким определенным и замкнутым, как колода карт. Лица Фамусова, Молчалина, Скалозуба и другие врезались в память так же твердо, как короли, валеты и дамы в картах, и у всех сложилось более или менее согласное понятие о всех лицах, кроме одного – Чацкого. Так все они начертаны верно и строго и так примелькались всем. Только о Чацком многие недоумевают: что он такое? Он как будто пятьдесят третья какая-то загадочная карта в колоде. Если было мало разногласия в понимании других лиц, то о Чацком, напротив, разноречия не кончились до сих пор и, может быть, не кончатся еще долго.
Другие, отдавая справедливость картине нравов, верности типов, дорожат более эпиграмматической солью языка, живой сатирой – моралью, которою пьеса до сих пор, как неистощимый колодезь, снабжает всякого на каждый обиходный шаг жизни.
Но и те и другие ценители почти обходят молчанием самую «комедию», действие, и многие даже отказывают ей в условном сценическом движении.
Несмотря на то, всякий раз, однако, когда меняется персонал в ролях, и те и другие судьи идут в театр, и снова поднимаются оживленные толки об исполнении той или другой роли и о самых ролях, как будто в новой пьесе.
Все эти разнообразные впечатления и на них основанная своя точка зрения у всех и у каждого служат лучшим определением пьесы, то есть что комедия «Горе от ума» есть и картина нравов, и галерея живых типов, и вечно острая, жгучая сатира, и вместе с тем и комедия и, скажем сами за себя, – больше всего комедия – какая едва ли найдется в других литературах, если принять совокупность всех прочих высказанных условий. Как картина, она, без сомнения, громадна. Полотно ее захватывает длинный период русской жизни – от Екатерины до императора Николая. В группе двадцати лиц отразилась, как луч света в капле воды, вся прежняя Москва, ее рисунок, тогдашний ее дух, исторический момент и нравы. И это с такою художественною, объективною законченностью и определенностью, какая далась у нас только Пушкину и Гоголю.
В картине, где нет ни одного бледного пятна, ни одного постороннего, лишнего штриха и звука, – зритель и читатель чувствуют себя и теперь, в нашу эпоху, среди живых людей. И общее и детали, все это не сочинено, а так целиком взято из московских гостиных и перенесено в книгу и на сцену, со всей теплотой и со всем «особым отпечатком» Москвы, – от Фамусова до мелких штрихов, до князя Тугоуховского и до лакея Петрушки, без которых картина была бы не полна.
Однако для нас она еще не вполне законченная историческая картина: мы не отодвинулись от эпохи на достаточное расстояние, чтоб между нею и нашим временем легла непроходимая бездна. Колорит не сгладился совсем; век не отделился от нашего, как отрезанный ломоть: мы кое-что оттуда унаследовали, хотя Фамусовы, Молчалины, Загорецкие и прочие видоизменились так, что не влезут уже в кожу грибоедовских типов. Резкие черты отжили, конечно: никакой Фамусов не станет теперь приглашать в шуты и ставить в пример Максима Петровича, по крайней мере так положительно и явно. Молчалин, даже перед горничной, втихомолку, не сознается теперь в тех заповедях, которые завещал ему отец; такой Скалозуб, такой Загорецкий невозможны даже в далеком захолустье. Но пока будет существовать стремление к почестям помимо заслуги, пока будут водиться мастера и охотники угодничать и «награжденья брать и весело пожить», пока сплетни, безделье, пустота будут господствовать не как пороки, а как стихии общественной жизни, – до тех пор, конечно, будут мелькать и в современном обществе черты Фамусовых, Молчалиных и других, нужды нет, что с самой Москвы стерся тот «особый отпечаток», которым гордился Фамусов.
Общечеловеческие образцы, конечно, остаются всегда, хотя и те превращаются в неузнаваемые от временных перемен типы, так что, на смену старому, художникам иногда приходится обновлять, по прошествии долгих периодов, являвшиеся уже когда-то в образах основные черты нравов и вообще людской натуры, облекая их в новую плоть и кровь в духе своего времени. Тартюф, конечно, – вечный тип, Фальстаф – вечный характер, – но и тот и другой, и многие еще знаменитые подобные им первообразы страстей, пороков и прочее, исчезая сами в тумане старины, почти утратили живой образ и обратились в идею, в условное понятие, в нарицательное имя порока, и для нас служат уже не живым уроком, а портретом исторической галереи.
Это особенно можно отнести к грибоедовской комедии. В ней местный колорит слишком ярок и обозначение самых характеров так строго очерчено и обставлено такой реальностью деталей, что общечеловеческие черты едва выделяются из-под общественных положений, рангов, костюмов и т. п.
Как картина современных нравов, комедия «Горе от ума» была отчасти анахронизмом и тогда, когда в тридцатых годах появилась на московской сцене. Уже Щепкин, Мочалов, Львова-Синецкая, Ленский, Орлов и Сабуров играли не с натуры, а по свежему преданию. И тогда стали исчезать резкие штрихи. Сам Чацкий гремит против «века минувшего», когда писалась комедия, а она писалась между 1815 и 1820 годами.

> Как посравнить да посмотреть (говорит он)
> Век нынешний и век минувший,
> Свежо предание, а верится с трудом,

а про свое время выражается так:

> Теперь вольнее всякий дышит,

или:

> Бранил ваш век я беспощадно, —

говорит он Фамусову.
Следовательно, теперь остается только немногое от местного колорита: страсть к чинам, низкопоклонничество, пустота. Но с какими-нибудь реформами чины могут отойти, низкопоклонничество до степени лакейства молчалинского уже прячется и теперь в темноту, а поэзия фрунта уступила место строгому и рациональному направлению в военном деле.
Но все же еще кое-какие живые следы есть, и они пока мешают обратиться картине в законченный исторический барельеф. Эта будущность еще пока у ней далеко впереди.
Соль, эпиграмма, сатира, этот разговорный стих, кажется, никогда не умрут, как и сам рассыпанный в них острый и едкий, живой русский ум, который Грибоедов заключил, как волшебник духа какого-нибудь, в свой замок, и он рассыпается там злобным смехом. Нельзя представить себе, чтоб могла явиться когда-нибудь другая, более естественная, простая, более взятая из жизни речь. Проза и стих слились здесь во что-то нераздельное, затем, кажется, чтобы их легче было удержать в памяти и пустить опять в оборот весь собранный автором ум, юмор, шутку и злость русского ума и языка. Этот язык так же дался автору, как далась группа этих лиц, как дался главный смысл комедии, как далось все вместе, будто вылилось разом, и все образовало необыкновенную комедию – и в тесном смысле, как сценическую пьесу, – и в обширном, как комедию жизни. Другим ничем, как комедией, она и не могла бы быть.
Оставя две капитальные стороны пьесы, которые так явно говорят за себя и потому имеют большинство почитателей, – то есть картину эпохи, с группой живых портретов, и соль языка, – обратимся сначала к комедии как к сценической пьесе, потом как к комедии вообще, к ее общему смыслу, к главному разуму ее в общественном и литературном значении, наконец, скажем и об исполнении ее на сцене.
Давно привыкли говорить, что нет движения, то есть нет действия в пьесе. Как нет движения? Есть – живое, непрерывное, от первого появления Чацкого на сцене до последнего его слова: «Карету мне, карету!»
Это – тонкая, умная, изящная и страстная комедия, в тесном, техническом смысле, – верная в мелких психологических деталях, – но для зрителя почти неуловимая, потому что она замаскирована типичными лицами героев, гениальной рисовкой, колоритом места, эпохи, прелестью языка, всеми поэтическими силами, так обильно разлитыми в пьесе. Действие, то есть собственно интрига в ней, перед этими капитальными сторонами кажется бледным, лишним, почти ненужным.
Только при разъезде в сенях зритель точно пробуждается при неожиданной катастрофе, разразившейся между главными лицами, и вдруг припоминает комедию-интригу. Но и то ненадолго. Перед ним уже вырастает громадный, настоящий смысл комедии.
Главная роль, конечно, – роль Чацкого, без которой не было бы комедии, а была бы, пожалуй, картина нравов.
Сам Грибоедов приписал горе Чацкого его уму, а Пушкин отказал ему вовсе в уме.
Можно бы было подумать, что Грибоедов, из отеческой любви к своему герою, польстил ему в заглавии, как будто предупредив читателя, что герой его умен, а все прочие около него не умны.
Но Чацкий не только умнее всех прочих лиц, но и положительно умен. Речь его кипит умом, остроумием.
У него есть и сердце, и притом он безукоризненно честен. Словом – это человек не только умный, но и развитой, с чувством, или, как рекомендует его горничная Лиза, он «чувствителен, и весел, и остер». Только личное его горе произошло не от одного ума, а более от других причин, где ум его играл страдательную роль, и это подало Пушкину повод отказать ему в уме. Между тем Чацкий как личность несравненно выше и умнее Онегина и лермонтовского Печорина. Он искренний и горячий деятель, а те – паразиты, изумительно начертанные великими талантами, как болезненные порождения отжившего века. Ими заканчивается их время, а Чацкий начинает новый век – и в этом все его значение и весь «ум».
И Онегин и Печорин оказались неспособны к делу, к активной роли, хотя оба смутно понимали, что около них все истлело. Они были даже «озлоблены», носили в себе и «недовольство» и бродили, как тени, с «тоскующей ленью». Но, презирая пустоту жизни, праздное барство, они поддавались ему и не подумали ни бороться с ним, ни бежать окончательно. Недовольство и озлобление не мешали Онегину франтить, «блестеть» и в театре, и на бале, и в модном ресторане, кокетничать с девицами и серьезно ухаживать за ними в замужестве, а Печорину блестеть интересной скукой и мыкать свою лень и озлобление между княжной Мери и Бэлой, а потом рисоваться равнодушием к ним перед тупым Максимом Максимычем: это равнодушие считалось квинтэссенцией донжуанства. Оба томились, задыхались в своей среде и не знали, чего хотеть. Онегин пробовал читать, но зевнул и бросил, потому что ему и Печорину была знакома одна наука «страсти нежной», а прочему всему они учились «чему-нибудь и как-нибудь» – и им нечего было делать.
Чацкий, как видно, напротив, готовился серьезно к деятельности. «Он славно пишет, переводит», – говорит о нем Фамусов, и все твердят о его высоком уме. Он, конечно, путешествовал недаром, учился, читал, принимался, как видно, за труд, был в сношениях с министрами и разошелся – не трудно догадаться, почему:

> Служить бы рад, – прислуживаться тошно, —

намекает он сам. О «тоскующей лени, о праздной скуке» и помину нет, а еще менее о «страсти нежной», как о науке и о занятии. Он любит серьезно, видя в Софье будущую жену.
Между тем Чацкому досталось выпить до дна горькую чашу – не найдя ни в ком «сочувствия живого», и уехать, увозя с собой только «мильон терзаний».
Ни Онегин, ни Печорин не поступили бы так неумно вообще, в деле любви и сватовства особенно. Но зато они уже побледнели и обратились для нас в каменные статуи, а Чацкий остается и останется всегда в живых за эту свою «глупость».
Читатель помнит, конечно, все, что проделал Чацкий. Проследим слегка ход пьесы и постараемся выделить из нее драматический интерес комедии, то движение, которое идет через всю пьесу, как невидимая, но живая нить, связывающая все части и лица комедии между собою.
Чацкий вбегает к Софье, прямо из дорожного экипажа, не заезжая к себе, горячо целует у нее руку, глядит ей в глаза, радуется свиданию, в надежде найти ответ прежнему чувству – и не находит. Его поразили две перемены: она необыкновенно похорошела и охладела к нему – тоже необыкновенно.
Это его и озадачило, и огорчило, и немного раздражило. Напрасно он старается посыпа́ть солью юмора свой разговор, частию играя этой своей силой, чем, конечно, прежде нравился Софье, когда она его любила, – частию под влиянием досады и разочарования. Всем достается, всех перебрал он – от отца Софьи до Молчалина – и какими меткими чертами рисует он Москву – и сколько из этих стихов ушло в живую речь! Но все напрасно: нежные воспоминания, остроты – ничто не помогает. Он терпит от нее одни холодности, пока, едко задев Молчалина, он не задел за живое и ее. Она уже с скрытой злостью спрашивает его, случилось ли ему хоть нечаянно «добро о ком-нибудь сказать», и исчезает при входе отца, выдав последнему почти головой Чацкого, то есть объявив его героем рассказанного перед тем отцу сна.
С этой минуты между ею и Чацким завязался горячий поединок, самое живое действие, комедия в тесном смысле, в которой принимают близкое участие два лица, Молчалин и Лиза.
Всякий шаг Чацкого, почти всякое слово в пьесе тесно связаны с игрой чувства его к Софье, раздраженного какою-то ложью в ее поступках, которую он и бьется разгадать до самого конца. Весь ум его и все силы уходят в эту борьбу: она и послужила мотивом, поводом к раздражениям, к тому «мильону терзаний», под влиянием которых он только и мог сыграть указанную ему Грибоедовым роль, роль гораздо большего, высшего значения, нежели неудачная любовь, словом, роль, для которой и родилась вся комедия.
Чацкий почти не замечает Фамусова, холодно и рассеянно отвечает на его вопрос, где был? «Теперь мне до того ли?» – говорит он и, обещая приехать опять, уходит, проговаривая из того, что его поглощает:

> Как Софья Павловна у вас похорошела!

Во втором посещении он начинает разговор опять о Софье Павловне. «Не больна ли она? не приключилось ли ей печали?» – и до такой степени охвачен и подогретым ее расцветшей красотой чувством и ее холодностью к нему, что на вопрос отца, не хочет ли он на ней жениться, в рассеянности спрашивает: «А вам на что?» И потом равнодушно, только из приличия, дополняет:

> Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?

И почти не слушая ответа, вяло замечает на совет «послужить»:

> Служить бы рад, – прислуживаться тошно!

Он и в Москву и к Фамусову приехал, очевидно, для Софьи и к одной Софье. До других ему дела нет; ему и теперь досадно, что он, вместо нее, нашел одного Фамусова. «Как здесь бы ей не быть?» – задается он вопросом, припоминая прежнюю юношескую свою любовь, которую в нем «ни даль не охладила, ни развлечение, ни перемена мест», – и мучается ее холодностью.
Ему скучно и говорить с Фамусовым – и только положительный вызов Фамусова на спор выводит Чацкого из его сосредоточенности.

> Вот то-то, все вы гордецы:
> Смотрели бы, как делали отцы,
> Учились бы, на старших глядя! —

говорит Фамусов и затем чертит такой грубый и уродливый рисунок раболепства, что Чацкий не вытерпел и в свою очередь сделал параллель века «минувшего» с веком «нынешним».
Но все еще раздражение его сдержанно: он как будто совестится за себя, что вздумал отрезвлять Фамусова от его понятий; он спешит вставить, что «не о дядюшке его говорит», которого привел в пример Фамусов, и даже предлагает последнему побранить и свой век, наконец, всячески старается замять разговор, видя, как Фамусов заткнул уши, – успокаивает его, почти извиняется.

> Длить споры не мое желанье, —

говорит он. Он готов опять войти в себя. Но его будит неожиданный намек Фамусова на слух о сватовстве Скалозуба.

> Вот будто женится на Софьюшке… и т. д.

Чацкий навострил уши.

> Как суетится, что за прыть!

«А Софья? Нет ли впрямь тут жениха какого?» – говорит он, и хотя потом прибавляет:

> Ах – тот скажи любви конец,
> Кто на три года вдаль уедет! —

но сам еще не верит этому, по примеру всех влюбленных, пока эта любовная аксиома не разыгралась над ним до конца.
Фамусов подтверждает свой намек о женитьбе Скалозуба, навязывая последнему мысль «о генеральше», и почти явно вызывает на сватовство.
Эти намеки на женитьбу возбудили подозрения Чацкого о причинах перемены к нему Софьи. Он даже согласился было на просьбу Фамусова бросить «завиральные идеи» и помолчать при госте. Но раздражение уже шло crescendo[1], и он вмешался в разговор, пока небрежно, а потом, раздосадованный неловкой похвалой Фамусова его уму и прочее, возвышает тон и разрешается резким монологом:
«А судьи кто?» и т. д. Тут уже завязывается другая борьба, важная и серьезная, целая битва. Здесь в нескольких словах раздается, как в увертюре опер, главный мотив, намекается на истинный смысл и цель комедии. Оба, Фамусов и Чацкий, бросили друг другу перчатку:

> Смотрели бы, как делали отцы,
> Учились бы, на старших глядя! —

раздался военный клик Фамусова. А кто эти старшие и «судьи»?

> …За дряхлостию лет
> К свободной жизни их вражда непримирима, —

отвечает Чацкий и казнит —

> Прошедшего житья подлейшие черты.

Образовались два лагеря, или, с одной стороны, целый лагерь Фамусовых и всей братии «отцов и старших», с другой – один пылкий и отважный боец, «враг исканий». Это борьба на жизнь и смерть, борьба за существование, как новейшие натуралисты определяют естественную смену поколений в животном мире. Фамусов хочет быть «тузом» – «есть на серебре и на золоте, ездить цугом, весь в орденах, быть богатым и видеть детей богатыми, в чинах, в орденах и с ключом» – и так без конца, и все это только за то, что он подписывает бумаги, не читая и боясь одного, «чтоб множество не накопилось их».
Чацкий рвется к «свободной жизни», «к занятиям» наукой и искусством и требует «службы делу, а не лицам» и т. д. На чьей стороне победа? Комедия дает Чацкому только «мильон терзаний» и оставляет, по-видимому, в том же положении Фамусова и его братию, в каком они были, ничего не говоря о последствиях борьбы.
Теперь нам известны эти последствия. Они обнаружились с появлением комедии, еще в рукописи, в свет – и как эпидемия охватила всю Россию.
Между тем интрига любви идет своим чередом, правильно, с тонкой психологической верностью, которая во всякой другой пьесе, лишенной прочих колоссальных грибоедовских красот, могла бы сделать автору имя.
Обморок Софьи при падении с лошади Молчалина, ее участие к нему, так неосторожно высказавшееся, новые сарказмы Чацкого на Молчалина – все это усложнило действие и образовало тут главный пункт, который назывался в пиитиках завязкою. Тут сосредоточился драматический интерес. Чацкий почти угадал истину.

> Смятенье, обморок, поспешность, гнев, испуга!

(по случаю падения с лошади Молчалина) —

> Все это можно ощущать,
> Когда лишаешься единственного друга, —

говорит он и уезжает в сильном волнении, в муках подозрений на двух соперников.
В третьем акте он раньше всех забирается на бал, с целью «вынудить признанье» у Софьи – и с дрожью нетерпенья приступает к делу прямо с вопросом: «Кого она любит?»
После уклончивого ответа она признается, что ей милее его «иные». Кажется, ясно. Он и сам видит это и даже говорит:

> И я чего хочу, когда все решено?
> Мне в петлю лезть, а ей смешно!

Однако лезет, как все влюбленные, несмотря на свой «ум», и уже слабеет перед ее равнодушием. Он бросает никуда не годное против счастливого соперника оружие – прямое нападение на него, и снисходит до притворства.

> Раз в жизни притворюсь, —

решает он, – чтоб «разгадать загадку», а собственно, чтоб удержать Софью, когда она рванулась прочь при новой стреле, пущенной в Молчалина. Это не притворство, а уступка, которой он хочет выпросить то, чего нельзя выпросить, – любви, когда ее нет. В его речи уже слышится молящий тон, нежные упреки, жалобы:

> Но есть ли в нем та страсть, то чувство,
> пылкость та…
> Чтоб, кроме вас, ему мир целый
> Казался прах и суета?
> Чтоб сердца каждое биенье
> Любовью ускорялось к вам… —

говорит он, – и наконец:

> Чтоб равнодушнее мне понести утрату,
> Как человеку – вы, который с вами взрос,
> Как другу вашему, как брату,
> Мне дайте убедиться в том…

Это уже слезы. Он трогает серьезные струны чувства —

> От сумасшествия могу я остеречься,
> Пущусь подалее простыть, охолодеть… —

заключает он. Затем оставалось только упасть на колени и зарыдать. Остатки ума спасают его от бесполезного унижения.
Такую мастерскую сцену, высказанную такими стихами, едва ли представляет какое-нибудь другое драматическое произведение. Нельзя благороднее и трезвее высказать чувство, как оно высказалось у Чацкого, нельзя тоньше и грациознее выпутаться из ловушки, как выпутывается Софья Павловна. Только пушкинские сцены Онегина с Татьяной напоминают эти тонкие черты умных натур.
Софье удалось было совершенно отделаться от новой подозрительности Чацкого, но она сама увлеклась своей любовью к Молчалину и чуть не испортила все дело, высказавшись почти открыто в любви. На вопрос Чацкого:

> Зачем же вы его (Молчалина) так коротко узнали?

она отвечает:

> Я не старалась! Бог нас свел.

Этого довольно, чтоб открыть глаза слепому. Но ее спас сам Молчалин, то есть его ничтожество. Она в увлечении поспешила нарисовать его портрет во весь рост, может быть в надежде примирить с этой любовью не только себя, но и других, даже Чацкого, не замечая, как портрет выходит пошл:

> Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел.
> При батюшке три года служит;
> Тот часто без толку сердит,
> А он безмолвием его обезоружит,
> От доброты души простит.
> А, между прочим,
> Веселостей искать бы мог, —
> Ничуть, от старичков не ступит за порог!
> Мы ре́звимся, хохочем;
> Он с ними целый день засядет, рад не рад
> Играет…

Далее:

> Чудеснейшего свойства…
> Он, наконец: уступчив, скромен, тих,
> И на душе проступков никаких;
> Чужих и вкривь и вкось не рубит.
> Вот я за что его люблю!

У Чацкого рассеялись все сомнения:

> Она его не уважает!
> Шалит, она его не любит.
> Она не ставит в грош его! —

утешает он себя при каждой ее похвале Молчалину и потом хватается за Скалозуба. Но ответ ее – что он «герой не ее романа» – уничтожил и эти сомнения. Он оставляет ее без ревности, но в раздумье, сказав:

> Кто разгадает вас!

Он и сам не верил в возможность таких соперников, а теперь убедился в этом. Но и его надежды на взаимность, до сих пор горячо волновавшие его, совершенно поколебались, особенно когда она не согласилась остаться с ним под предлогом, что «щипцы остынут», и потом, на просьбу его позволить зайти к ней в комнату, при новой колкости на Молчалина, она ускользнула от него и заперлась.
Он почувствовал, что главная цель возвращения в Москву ему изменила, и он отходит от Софьи с грустью. Он, как потом сознается в сенях, с этой минуты подозревает в ней только холодность ко всему, – и после этой сцены самый обморок отнес не «к признакам живых страстей», как прежде, а к «причуде избалованных нерв».
Следующая сцена его с Молчалиным, вполне обрисовывающая характер последнего, утверждает Чацкого окончательно, что Софья не любит этого соперника.

> Обманщица смеялась надо мною! —

замечает он и идет навстречу новым лицам.
Комедия между ним и Софьей оборвалась; жгучее раздражение ревности унялось, и холод безнадежности пахнул ему в душу.
Ему оставалось уехать; но на сцену вторгается другая, живая, бойкая комедия, открывается разом несколько новых перспектив московской жизни, которые не только вытесняют из памяти зрителя интригу Чацкого, но и сам Чацкий как будто забывает о ней и мешается в толпу. Около него группируются и играют, каждое свою роль, новые лица. Это бал, со всей московской обстановкой, с рядом живых сценических очерков, в которых каждая группа образует свою отдельную комедию, с полной обрисовкой характеров, успевших в нескольких словах разыграться в законченное действие.
Разве не полную комедию разыгрывают Горичевы? Этот муж, недавно еще бодрый и живой человек, теперь опустившийся, облекшийся, как в халат, в московскую жизнь, барин, «муж-мальчик, муж-слуга, идеал московских мужей», по меткому определению Чацкого, – под башмаком приторной, жеманной, светской супруги, московской дамы?
А эти шесть княжен и графиня-внучка – весь этот контингент невест, «умеющих, – по словам Фамусова, – принарядить себя тафтицей, бархатцем и дымкой», «поющих верхние нотки и льнущих к военным людям»?
Эта Хлестова, остаток екатерининского века, с моськой, с арапкой-девочкой, – эта княгиня и князь Петр Ильич – без слова, но такая говорящая руина прошлого; Загорецкий, явный мошенник, спасающийся от тюрьмы в лучших гостиных и откупающейся угодливостью, вроде собачьих поносок, – и эти NN, и все толки их, и все занимающее их содержание!
Наплыв этих лиц так обилен, портреты их так рельефны, что зритель хладеет к интриге, не успевая ловить эти быстрые очерки новых лиц и вслушиваться в их оригинальный говор.
Чацкого уже нет на сцене. Но он до ухода дал обильную пищу той главной комедии, которая началась у него с Фамусовым, в первом акте, потом с Молчалиным, – той битве со всей Москвой, куда он, по целям автора, за тем и приехал.
В кратких, даже мгновенных встречах с старыми знакомыми, успел он всех вооружить против себя едкими репликами и сарказмами. Его уже живо затрагивают всякие пустяки – и он дает волю языку. Рассердил старуху Хлестову, дал невпопад несколько советов Горичеву, резко оборвал графиню-внучку и опять задел Молчалина.
Но чаша переполнилась. Он выходит из задних комнат уже окончательно расстроенный и, по старой дружбе, в толпе опять идет к Софье, надеясь хоть на простое сочувствие. Он поверяет ей свое душевное состояние:

> Мильон терзаний! —

говорит он:

> Груди от дружеских тисков,
> Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
> А пуще голове от всяких пустяков!
> Здесь у меня душа каким-то горем сжата! —

жалуется он ей, не подозревая, какой заговор созрел против него в неприятельском лагере.
«Мильон терзаний» и «горе!» – вот что он пожал за все, что успел посеять. До сих пор он был непобедим: ум его беспощадно поражал больные места врагов. Фамусов ничего не находит, как только зажать уши против его логики, и отстреливается общими местами старой морали. Молчалин смолкает, княжны, графини – пятятся прочь от него, обожженные крапивой его смеха, и прежний друг его, Софья, которую одну он щадит, лукавит, скользит и наносит ему главный удар втихомолку, объявив его под рукой, вскользь, сумасшедшим.
Он чувствовал свою силу и говорил уверенно. Но борьба его истомила. Он очевидно ослабел от этого «мильона терзаний», и расстройство обнаружилось в нем так заметно, что около него группируются все гости, как собирается толпа около всякого явления, выходящего из обыкновенного порядка вещей.
Он не только грустен, но и желчен, придирчив. Он, как раненый, собирает все силы, делает вызов толпе – и наносит удар всем, – но не хватило у него мощи против соединенного врага.
Он впадает в преувеличения, почти в нетрезвость речи, и подтверждает во мнении гостей распущенный
Софьей слух о его сумасшествии. Слышится уже не острый, ядовитый сарказм, в который вставлена верная, определенная идея, правда, – а какая-то горькая жалоба, как будто на личную обиду, на пустую или, по его же словам, «незначущую встречу с французиком из Бордо», которую он, в нормальном состоянии духа, едва ли бы заметил.
Он перестал владеть собой и даже не замечает, что он сам составляет спектакль на бале. Он ударяется и в патриотический пафос, договаривается до того, что находит фрак противным «рассудку и стихиям», сердится, что madame и mademoiselle не переведены на русский язык, – словом, «il divague!»[2] – заключили, вероятно, о нем все шесть княжен и графиня-внучка. Он чувствует это и сам, говоря, что «в многолюдстве он растерян, сам не свой!»
Он точно «сам не свой», начиная с монолога «о французике из Бордо», – и таким остается до конца пьесы. Впереди пополняется только «мильон терзаний».
Пушкин, отказывая Чацкому в уме, вероятно, всего более имел в виду последнюю сцену 4-го акта, в сенях, при разъезде. Конечно, ни Онегин, ни Печорин, эти франты, не сделали бы того, что проделал в сенях Чацкий. Те были слишком дрессированы «в науке страсти нежной», а Чацкий отличается, между прочим, искренностью и простотой, и не умеет, и не хочет рисоваться. Он не франт, не лев. Здесь изменяет ему не только ум, но и здравый смысл, даже простое приличие. Таких пустяков наделал он!
Отделавшись от болтовни Репетилова и спрятавшись в швейцарскую в ожидании кареты, он подглядел свидание Софьи с Молчалиным и разыграл роль Отелло, не имея на то никаких прав. Он упрекает ее, зачем она его «надеждой завлекла», зачем прямо не сказала, что прошлое забыто. Тут что ни слово – то неправда. Никакой надеждой она его не завлекала. Она только и делала, что уходила от него, едва говорила с ним, призналась в равнодушии, назвала какой-то старый детский роман и прятанье по углам «ребячеством» и даже намекнула, что «бог ее свел с Молчалиным».
А он, потому только, что —

> …так страстно и так низко
> Был расточитель нежных слов, —

в ярости за собственное свое бесполезное унижение, за напущенный на себя добровольно самим собою обман, казнит всех, а ей бросает жестокое и несправедливое слово:

> С вами я горжусь моим разрывом, —

когда нечего было и разрывать! Наконец просто доходя до брани, изливая желчь:

> На дочь, и на отца,
> И на любовника глупца, —

и кипит бешенством на всех, «на мучителей толпу, предателей, нескладных умников, лукавых простаков, старух зловещих» и т. д. И уезжает из Москвы искать «уголка оскорбленному чувству», произнося всему беспощадный суд и приговор!
Если б у него явилась одна здоровая минута, если б не жег его «мильон терзаний», он бы, конечно, сам сделал себе вопрос: «Зачем и за что наделал я всю эту кутерьму?» И, конечно, не нашел бы ответа.
За него отвечает Грибоедов, который неспроста кончил пьесу этой катастрофой. В ней, не только для Софьи, но и для Фамусова и всех его гостей, «ум» Чацкого сверкавший, как луч света, в целой пьесе, разразился в конце в тот гром, при котором крестятся, по пословице, мужики.
От грома первая перекрестилась Софья, оставшаяся до самого появления Чацкого, когда Молчалин уже ползал у ног ее, все той же бессознательной Софьей Павловной, с той же ложью, в какой ее воспитал отец, в какой он прожил сам, весь его дом и весь круг. Еще не опомнившись от стыда и ужаса, когда маска упала с Молчалина, она прежде всего радуется, что «ночью все узнала, что нет укоряющих свидетелей в глазах!»
А нет свидетелей, следовательно, все шито да крыто, можно забыть, выйти замуж, пожалуй, за Скалозуба, а на прошлое смотреть…
Да никак не смотреть. Свое нравственное чувство стерпит, Лиза не проговорится, Молчалин пикнуть не смеет. А муж? Но какой же московский муж, «из жениных пажей», станет озираться на прошлое!
Это и ее мораль, и мораль отца, и всего круга. А между тем Софья Павловна индивидуально не безнравственна: она грешит грехом неведения, слепоты, в которой жили все, —

> Свет не карает заблуждений,
> Но тайны требует для них!

В этом двустишии Пушкина выражается общий смысл условной морали. Софья никогда не прозревала от нее и не прозрела бы без Чацкого никогда, за неимением случая. После катастрофы, с минуты появления Чацкого оставаться слепой уже невозможно. Его суда ни обойти забвением, ни подкупить ложью, ни успокоить – нельзя. Она не может не уважать его, и он будет вечным ее «укоряющим свидетелем», судьей ее прошлого. Он открыл ей глаза.
До него она не сознавала слепоты своего чувства к Молчалину и даже, разбирая последнего, в сцене с Чацким, по ниточке, сама собой не прозрела на него. Она не замечала, что сама вызвала его на эту любовь, о которой он, дрожа от страха, и подумать не смел. Ее не смущали свидания наедине ночью, и она даже проговорилась в благодарности к нему в последней сцене за то, что «в ночной тиши он держался больше робости во нраве!» Следовательно, и тем, что она не увлечена окончательно и безвозвратно, она обязана не себе самой, а ему!
Наконец, в самом начале, она проговаривается еще наивнее перед горничной.

> Подумаешь, как счастье своенравно, —

говорит она, когда отец застал Молчалина рано утром у ней в комнате, —

> Бывает хуже – с рук сойдет!

А Молчалин просидел у нее в комнате целую ночь. Что же разумела она под этим «хуже»? Можно подумать бог знает что: но honny soit qui mal y pense![3] Софья Павловна вовсе не так виновна, как кажется.
Это – смесь хороших инстинктов с ложью, живого ума с отсутствием всякого намека на идеи и убеждения, путаница понятий, умственная и нравственная слепота – все это не имеет в ней характера личных пороков, а является, как общие черты ее круга. В собственной, личной ее физиономии прячется в тени что-то свое, горячее, нежное, даже мечтательное. Остальное принадлежит воспитанию.
Французские книжки, на которые сетует Фамусов, фортепиано (еще с аккомпанементом флейты), стихи, французский язык и танцы – вот что считалось классическим образованием барышни. А потом «Кузнецкий мост и вечные обновы», балы, такие, как этот бал у ее отца, и это общество – вот тот круг, где была заключена жизнь «барышни». Женщины учились только воображать и чувствовать и не учились мыслить и знать. Мысль безмолвствовала, говорили одни инстинкты. Житейскую мудрость почерпали они из романов, повестей – и оттуда инстинкты развивались в уродливые, жалкие или глупые свойства: мечтательность, сентиментальность, искание идеала в любви, а иногда и хуже.
В снотворном застое, в безвыходном море лжи, у большинства женщин снаружи господствовала условная мораль – а втихомолку жизнь кишела, за отсутствием здоровых и серьезных интересов, вообще всякого содержания, теми романами, из которых и создалась «наука страсти нежной». Онегины и Печорины – вот представители целого класса, почти породы ловких кавалеров, jeunes premiers[4]. Эти передовые личности в high life[5] – такими являлись и в произведениях литературы, где и занимали почетное место со времен рыцарства и до нашего времени, до Гоголя. Сам Пушкин, не говоря о Лермонтове, дорожил этим внешним блеском, этою представительностью du bon ton[6],манерами высшего света, под которою крылось и «озлобление», и «тоскующая лень», и «интересная скука». Пушкин щадил Онегина, хотя касается легкой иронией его праздности и пустоты, но до мелочи и с удовольствием описывает модный костюм, безделки туалета, франтовство – и ту напущенную на себя небрежность и невнимание ни к чему, эту fatuité[7], позированье, которым щеголяли денди. Дух позднейшего времени снял заманчивую драпировку с его героя и всех подобных ему «кавалеров» и определил истинное значение таких господ, согнав их с первого плана.
Они и были героями и руководителями этих романов, и обе стороны дрессировались до брака, который поглощал все романы почти бесследно, разве попадалась и оглашалась какая-нибудь слабонервная, сентиментальная – словом, дурочка, или героем оказывался такой искренний «сумасшедший», как Чацкий.
Но в Софье Павловне, спешим оговориться, то есть в чувстве ее к Молчалину, есть много искренности, сильно напоминающей Татьяну Пушкина. Разницу между ними кладет «московский отпечаток», потом бойкость, уменье владеть собой, которое явилось в Татьяне при встрече с Онегиным уже после замужества, а до тех пор она не сумела солгать о любви даже няне. Но Татьяна – деревенская девушка, а Софья Павловна – московская, по-тогдашнему развитая.
Между тем она в любви своей точно так же готова выдать себя, как Татьяна: обе, как в лунатизме, бродят в увлечении с детской простотой. И Софья, как Татьяна же, сама начинает роман, не находя в этом ничего предосудительного, даже не догадывается о том. Софья удивляется хохоту горничной при рассказе, как она с Молчалиным проводит всю ночь: «Ни слова вольного! – и так вся ночь проходит!», «Враг дерзости, всегда застенчивый, стыдливый!» Вот чем она восхищается в нем! Это смешно, но тут есть какая-то почти грация – и куда далеко до безнравственности, нужды нет, что она проговорилась словом хуже – это тоже наивность. Громадная разница не между ею и Татьяной, а между Онегиным и Молчалиным. Выбор Софьи, конечно, не рекомендует ее, но и выбор Татьяны тоже был случайный, даже едва ли ей и было из кого выбирать.
Вглядываясь глубже в характер и обстановку Софьи, видишь, что не безнравственность (но и не «бог», конечно) «свели ее» с Молчалиным. Прежде всего, влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на нее глаз, – возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права. Без сомнения, ей в этом улыбалась роль властвовать над покорным созданием, сделать его счастье и иметь в нем вечного раба. Не ее вина, что из этого выходил будущий «муж-мальчик, муж-слуга – идеал московских мужей!» На другие идеалы негде было наткнуться в доме Фамусова.
Вообще к Софье Павловне трудно отнестись не симпатично: в ней есть сильные задатки недюжинной натуры, живого ума, страстности и женской мягкости. Она загублена в духоте, куда не проникал ни один луч света, ни одна струя свежего воздуха. Недаром любил ее и Чацкий. После него она одна из всей этой толпы напрашивается на какое-то грустное чувство, и в душе читателя против нее нет того безучастного смеха, с каким он расстается с прочими лицами.
Ей, конечно, тяжелее всех, тяжелее даже Чацкого, и ей достается свой «мильон терзаний».
Чацкого роль – роль страдательная: оно иначе и быть не может. Такова роль всех Чацких, хотя она в то же время и всегда победительная. Но они не знают о своей победе, они сеют только, а пожинают другие – и в этом их главное страдание, то есть в безнадежности успеха.
Конечно, Павла Афанасьевича Фамусова он не образумил, не отрезвил и не исправил. Если б у Фамусова при разъезде не было «укоряющих свидетелей», то есть толпы лакеев и швейцара, – он легко справился бы с своим горем: дал бы головомойку дочери, выдрал бы за ухо Лизу и поторопился бы со свадьбой Софьи с Скалозубом. Но теперь нельзя: наутро, благодаря сцене с Чацким, вся Москва узнает – и пуще всех «княгиня Марья Алексевна». Покой его возмутится со всех сторон – и поневоле заставит кое о чем подумать, что ему в голову не приходило. Он едва ли даже кончит свою жизнь таким «тузом», как прежние. Толки, порожденные Чацким, не могли не всколыхать всего круга его родных и знакомых. Он уже и сам против горячих монологов Чацкого не находил оружия. Все слова Чацкого разнесутся, повторятся всюду и произведут свою бурю.
Молчалин, после сцены в сенях, – не может оставаться прежним Молчалиным. Маска сдернута, его узнали, и ему, как пойманному вору, надо прятаться в угол. Горичевы, Загорецкий, княжны – все попали под град его выстрелов, и эти выстрелы не останутся бесследны. В этом до сих пор согласном хоре иные голоса, еще смелые вчера, смолкнут, или раздадутся другие и за и против. Битва только разгоралась. Чацкого авторитет известен был и прежде, как авторитет ума, остроумия, конечно, знаний и прочего. У него есть уже и единомышленники. Скалозуб жалуется, что брат его оставил службу, не дождавшись чина, и стал книги читать. Одна из старух ропщет, что племянник ее, князь Федор, занимается химией и ботаникой. Нужен был только взрыв, бой, и он завязался, упорный и горячий – в один день в одном доме, но последствия его, как мы выше сказали, отразились на всей Москве и России. Чацкий породил раскол, и если обманулся в своих личных целях, не нашел «прелести встреч, живого участия», то брызнул сам на заглохшую почву живой водой – увезя с собой «мильон терзаний», этот терновый венец Чацких – терзаний от всего: от «ума», а еще более от «оскорбленного чувства».
На эту роль не годились ни Онегин, ни Печорин, ни другие франты. Они и новизной идей умели блистать, как новизной костюма, новых духов и прочее. Заехав в глушь, Онегин поражал всех тем, что к дамам «к ручке не подходит», стаканами, а не рюмками пил красное вино, говорил просто: «да и нет», вместо «да-с и нет-с». Он морщится от «брусничной воды», в разочаровании бранит луну «глупой» – и небосклон тоже. Он привез на гривенник нового и, вмешавшись «умно», а не как Чацкий «глупо», в любовь Ленского и Ольги и убив Ленского, увез с собой не «мильон», а на «гривенник» же и терзаний!
Теперь, в наше время, конечно, сделали бы Чацкому упрек, зачем он поставил свое «оскорбленное чувство» выше общественных вопросов, общего блага и т. д. и не остался в Москве продолжать свою роль бойца с ложью и предрассудками, роль – выше и важнее роли отвергнутого жениха?
Да, теперь! А в то время, для большинства, понятия об общественных вопросах были бы то же, что для Репетилова толки «о камере и о присяжных». Критика много погрешила тем, что в суде своем над знаменитыми покойниками сходила с исторической точки, забегала вперед и поражала их современным оружием. Не будем повторять ее ошибок – и не обвиним Чацкого за то, что в его горячих речах, обращенных к фамусовским гостям, нет помина об общем благе, когда уже и такой раскол от «исканий мест, от чинов», как «занятие науками и искусствами», считался «разбоем и пожаром».
Живучесть роли Чацкого состоит не в новизне неизвестных идей, блестящих гипотез, горячих и дерзких утопий или даже истин en herbe[8]: у него нет отвлеченностей. Провозвестники новой зари, или фанатики, или просто вестовщики – все эти передовые курьеры неизвестного будущего являются и – по естественному ходу общественного развития – должны являться, но их роли и физиономии до бесконечности разнообразны.
Роль и физиономия Чацких неизменна. Чацкий больше всего обличитель лжи и всего, что отжило, что заглушает новую жизнь, «жизнь свободную». Он знает, за что он воюет и что должна принести ему эта жизнь. Он не теряет земли из-под ног и не верит в призрак, пока он не облекся в плоть и кровь, не осмыслился разумом, правдой, – словом, не очеловечился.
Перед увлечением неизвестным идеалом, перед обольщением мечты, он трезво остановится, как остановился перед бессмысленным отрицанием «законов, совести и веры» в болтовне Репетилова, и скажет свое:

> Послушай, ври, да знай же меру!

Он очень положителен в своих требованиях и заявляет их в готовой программе, выработанной не им, а уже начатым веком. Он не гонит с юношескою запальчивостью со сцены всего, что уцелело, что, по законам разума и справедливости, как по естественным законам в природе физической, осталось доживать свой срок, что может и должно быть терпимо. Он требует места и свободы своему веку: просит дела, но не хочет прислуживаться, и клеймит позором низкопоклонство и шутовство. Он требует «службы делу, а не лицам», не смешивает «веселья или дурачества с делом», как Молчалин, – он тяготится среди пустой, праздной толпы «мучителей, предателей, зловещих старух, вздорных стариков», отказываясь преклоняться перед их авторитетом дряхлости, чинолюбия и прочего. Его возмущают безобразные проявления крепостного права, безумная роскошь и отвратительные нравы «разливанья в пирах и мотовстве» – явления умственной и нравственной слепоты и растления.
Его идеал «свободной жизни» определителен: это – свобода от всех этих исчисленных цепей рабства, которыми оковано общество, а потом свобода – «вперить в науки ум, алчущий познаний», или беспрепятственно предаваться «искусствам творческим, высоким и прекрасным», – свобода «служить или не служить», «жить в деревне или путешествовать», не слывя за то ни разбойником, ни зажигателем, и – ряд дальнейших очередных подобных шагов к свободе – от несвободы.
И Фамусов и другие знают это и, конечно, про себя все согласны с ним, но борьба за существование мешает им уступить.
От страха за себя, за свое безмятежно-праздное существование, Фамусов затыкает уши и клевещет на Чацкого, когда тот заявляет ему свою скромную программу «свободной жизни». Между прочим —

> Кто путешествует, в деревне кто живет, —

говорит он, а тот с ужасом возражает:

> Да он властей не признает!

Итак, лжет и он, потому что ему нечего сказать, и лжет все то, что жило ложью в прошлом. Старая правда никогда не смутится перед новой – она возьмет это новое, правдивое и разумное бремя на свои плечи. Только больное, ненужное боится ступить очередной шаг вперед.
Чацкий сломлен количеством старой силы, нанеся ей в свою очередь смертельный удар качеством силы свежей.
Он вечный обличитель лжи, запрятавшейся в пословицу: «Один в поле не воин». Нет, воин, если он Чацкий, и притом победитель, но передовой воин, застрельщик и – всегда жертва.
Чацкий неизбежен при каждой смене одного века другим. Положение Чацких на общественной лестнице разнообразно, но роль и участь все одна, от крупных государственных и политических личностей, управляющих судьбами масс, до скромной доли в тесном кругу.
Всеми ими управляет одно: раздражение при различных мотивах. У кого, как у грибоедовского Чацкого, любовь, у других самолюбие или славолюбие, – но всем им достается в удел свой «мильон терзаний», и никакая высота положения не спасает от него. Очень немногим, просветленным Чацким, дается утешительное сознание, что они недаром бились – хотя и бескорыстно, не для себя и не за себя, а для будущего и за всех, и успели.
Кроме крупных и видных личностей, при резких переходах из одного века в другой, – Чацкие живут и не переводятся в обществе, повторяясь на каждом шагу, в каждом доме, где под одной кровлей уживается старое с молодым, где два века сходятся лицом к лицу в тесноте семейств, – все длится борьба свежего с отжившим, больного с здоровым, и все бьются в поединках, как Горации и Куриации, – миниатюрные Фамусовы и Чацкие.
Каждое дело, требующее обновления, вызывает тень Чацкого – и кто бы ни были деятели, около какого бы человеческого дела – будет ли то новая идея, шаг в науке, в политике, в войне – ни группировались люди, им никуда не уйти от двух главных мотивов борьбы: от совета «учиться, на старших глядя», с одной стороны, и от жажды стремиться от рутины к «свободной жизни» вперед и вперед – с другой.
Вот отчего не состарился до сих пор и едва ли состарится когда-нибудь грибоедовский Чацкий, а с ним и вся комедия. И литература не выбьется из магического круга, начертанного Грибоедовым, как только художник коснется борьбы понятий, смены поколений. Он или даст тип крайних, несозревших передовых личностей, едва намекающих на будущее и потому недолговечных, каких мы уже пережили немало в жизни и в искусстве, или создаст видоизмененный образ Чацкого, как после сервантесовского Дон-Кихота и шекспировского Гамлета являлись и являются бесконечные их подобия.
В честных, горячих речах этих позднейших Чацких будут вечно слышаться грибоедовские мотивы и слова – и если не слова, то смысл и тон раздражительных монологов его Чацкого. От этой музыки здоровые герои в борьбе со старым не уйдут никогда.
И в этом бессмертие стихов Грибоедова! Много можно бы привести Чацких – являвшихся на очередной смене эпох и поколений – в борьбе за идею, за дело, за правду, за успех, за новый порядок, на всех ступенях, во всех слоях русской жизни и труда – громких, великих дел и скромных кабинетных подвигов. О многих из них хранится свежее предание, других мы видели и знали, а иные еще продолжают борьбу. Обратимся к литературе. Вспомним не повесть, не комедию, не художественное явление, а возьмем одного из позднейших бойцов с старым веком, например Белинского. Многие из нас знали его лично, а теперь знают его все. Прислушайтесь к его горячим импровизациям – и в них звучат те же мотивы – и тот же тон, как у грибоедовского Чацкого. И так же он умер, уничтоженный «мильоном терзаний», убитый лихорадкой ожидания и не дождавшийся исполнения своих грез, которые теперь – уже не грезы больше.
Оставя политические заблуждения Герцена, где он вышел из роли нормального героя, из роли Чацкого, этого с головы до ног русского человека, – вспомним его стрелы, бросаемые в разные темные, отдаленные углы России, где они находили виноватого. В его сарказмах слышится эхо грибоедовского смеха и бесконечное развитие острот Чацкого.
И Герцен страдал от «мильона терзаний», может быть всего более от терзаний Репетиловых его же лагеря, которым у него при жизни недостало духа сказать: «Ври, да знай же меру!»
Но он не унес этого слова в могилу, сознавшись по смерти в «ложном стыде», помешавшем сказать его.
Наконец – последнее замечание о Чацком. Делают упрек Грибоедову в том, что будто Чацкий – не облечен так художественно, как другие лица комедии, в плоть и кровь, что в нем мало жизненности. Иные даже говорят, что это не живой человек, а абстракт, идея, ходячая мораль комедии, а не такое полное и законченное создание, как, например, фигура Онегина и других выхваченных из жизни типов.
Это несправедливо. Ставить рядом с Онегиным Чацкого нельзя: строгая объективность драматической формы не допускает той широты и полноты кисти, как эпическая. Если другие лица комедии являются строже и резче очерченными, то этим они обязаны пошлости и мелочи своих натур, легко исчерпываемых художником в легких очерках. Тогда как в личности Чацкого, богатой и разносторонней, могла быть в комедии рельефно взята одна господствующая сторона – а Грибоедов успел намекнуть и на многие другие.
Потом – если приглядеться вернее к людским типам в толпе – то едва ли не чаще других встречаются эти честные, горячие, иногда желчные личности, которые не прячутся покорно в сторону от встречной уродливости, а смело идут навстречу ей и вступают в борьбу, часто неравную, всегда со вредом себе и без видимой пользы делу. Кто не знал или не знает, каждый в своем кругу, таких умных, горячих, благородных сумасбродов, которые производят своего рода кутерьму в тех кругах, куда их занесет судьба, за правду, за честное убеждение?!
Нет, Чацкий, по нашему мнению, из всех наиболее живая личность и как человек и как исполнитель указанной ему Грибоедовым роли. Но, повторяем, натура его сильнее и глубже прочих лиц и потому не могла быть исчерпана в комедии.
Наконец, позволим себе высказать несколько замечаний об исполнении комедии на сцене в недавнее время, а именно в бенефис Монахова, и о том, чего бы мог зритель пожелать от исполнителей.
Если читатель согласится, что в комедии, как мы сказали, движение горячо и непрерывно поддерживается от начала до конца, то из этого само собою должно следовать, что пьеса в высшей степени сценична. Она такова и есть. Две комедии как будто вложены одна в другую: одна, так сказать, частная, мелкая, домашняя, между Чацким, Софьей, Молчалиным и Лизой; это интрига любви, вседневный мотив всех комедий. Когда первая прерывается, в промежутке является неожиданно другая, и действие завязывается снова, частная комедия разыгрывается в общую битву и связывается в один узел.
Артисты, вдумывающиеся в общий смысл и ход пьесы и каждый в свою роль, найдут широкое поле для действия. Труда к одолению всякой, даже незначительной роли, немало, – тем более, чем добросовестнее и тоньше будет относиться к искусству артист.
Некоторые критики возлагают на обязанность артиста исполнять и историческую верность лиц, с колоритом времени во всех деталях, даже до костюмов, то есть до фасона платьев, причесок включительно.
Это трудно, если не совсем невозможно. Как исторические типы, эти лица, как сказано выше, еще бледны, а живых оригиналов теперь не найдешь: штудировать не с чего. Точно так же и с костюмами. Старомодные фраки, с очень высокой или очень низкой талией, женские платья с высоким лифом, высокие прически, старые чепцы – во всем этом действующие лица покажутся беглецами с толкучего рынка. Другое дело – костюмы прошлого столетия, совершенно отжившие: камзолы, роброны, мушки, пудра и пр.
Но при исполнении «Горя от ума» дело не в костюмах.
Мы повторяем, что в игре вообще нельзя претендовать на историческую верность, так как живой след почти пропал, а историческая даль еще близка. Поэтому необходимо артисту прибегать к творчеству, к созданию идеалов, по степени своего понимания эпохи и произведения Грибоедова.
Это первое, то есть главное сценическое условие.
Второе – это язык, то есть такое художественное исполнение языка, как и исполнение действия: без этого второго, конечно, невозможно и первое.
В таких высоких литературных произведениях, как «Горе от ума», как «Борис Годунов» Пушкина и некоторых других, исполнение должно быть не только сценическое, но наиболее литературное, как исполнение отличным оркестром образцовой музыки, где безошибочно должна быть сыграна каждая музыкальная фраза и в ней каждая нота. Актер, как музыкант, обязан доиграться, то есть додуматься, до того звука голоса и до той интонации, какими должен быть произнесен каждый стих: это значит – додуматься до тонкого критического понимания всей поэзии пушкинского и грибоедовского языка. У Пушкина, например, в «Борисе Годунове», где нет почти действия, или по крайней мере единства, где действие распадается на отдельные, не связанные друг с другом сцены, иное исполнение, как строго и художественно литературное, и невозможно. В ней всякое прочее действие, всякая сценичность, мимика должны служить только легкой приправой литературного исполнения, действия в слове.
За исключением некоторых ролей в значительной степени можно сказать то же и о «Горе от ума». И там больше всего игры в языке: можно снести неловкость мимическую, но каждое слово с неверной интонацией будет резать ухо, как фальшивая нота.
Не надо забывать, что такие пьесы, как «Горе от ума», «Борис Годунов», публика знает наизусть и не только следит за мыслью, за каждым словом, но чует, так сказать, нервами каждую ошибку в произношении. Ими можно наслаждаться, не видя, а только слыша их. Эти пьесы исполнялись и исполняются нередко в частном быту, просто чтением между любителями литературы, когда в кругу найдется хороший чтец, умеющий тонко передавать эту своего рода литературную музыку.
Несколько лет тому назад, говорят, эта пьеса была представлена в лучшем петербургском кругу с образцовым искусством, которому, конечно, кроме тонкого критического понимания пьесы, много помогал и ансамбль в тоне, манерах, и особенно – уменье отлично читать.
Исполняли ее в Москве в тридцатых годах с полным успехом. До сих пор мы сохранили впечатление о той игре: Щепкина (Фамусова), Мочалова (Чацкого), Ленского (Молчалина), Орлова (Скалозуба), Сабурова (Репетилова).
Конечно, этому успеху много содействовало поражавшее тогда новизною и смелостью открытое нападение со сцены на многое, что еще не успело отойти, до чего боялись дотрагиваться даже в печати. Потом Щепкин, Орлов, Сабуров выражали типично еще живые подобия запоздавших Фамусовых, кое-где уцелевших Молчалиных или прятавшихся в партере за спину соседа Загорецких.
Все это, бесспорно, придавало огромный интерес пьесе, но и помимо этого, помимо даже высоких талантов этих артистов и истекавшей оттуда типичности исполнения каждым из них своей роли, в их игре, как в отличном хоре певцов, поражал необыкновенный ансамбль всего персонала лиц, до малейших ролей, а главное, они тонко понимали и превосходно читали эти необыкновенные стихи, именно с тем «толком, чувством и расстановкой», какая для них необходима. Мочалов, Щепкин! Последнего, конечно, знает и теперь почти весь партер и помнит, как он, уже и в старости, читал свои роли и на сцене и в салонах!
Постановка была тоже образцовая – и должна была бы и теперь, и всегда превосходить тщательностью постановку всякого балета, потому что комедии этой век не сойти со сцены, даже и тогда, когда сойдут позднейшие образцовые пьесы.
Каждая из ролей, даже второстепенных в ней, сыгранная тонко и добросовестно, будет служить артисту дипломом на обширное амплуа.
К сожалению, давно уже исполнение пьесы на сцене далеко не соответствует ее высоким достоинствам, особенно не блестит оно ни гармоничностью в игре, ни тщательностью в постановке, хотя отдельно, в игре некоторых артистов, есть счастливые намеки или обещания на возможности более тонкого и тщательного исполнения. Но общее впечатление таково, что зритель, вместе с немногим хорошим, выносит из театра свой «мильон терзаний».
В постановке нельзя не замечать небрежности и скудости, которые как будто предупреждают зрителя, что будут играть слабо и небрежно, следовательно, не стоит и хлопотать о свежести и верности аксессуаров. Например, освещение на бале так слабо, что едва различаешь лица и костюмы, толпа гостей так жидка, что Загорецкому, вместо того чтобы «пропасть», по тексту комедии, то есть уклониться куда-нибудь в толпу, от брани Хлестовой, приходится бежать через всю пустую залу, из углов которой, как будто из любопытства, выглядывают какие-то два-три лица. Вообще все смотрит как-то тускло, несвежо, бесцветно.
В игре вместо ансамбля господствует разладица, точно в хоре, не успевшем спеться. В новой пьесе и можно бы было предположить эту причину, но нельзя же допустить, чтобы эта комедия была для кого-нибудь нова в труппе.
Половина пьесы проходит неслышно. Вырвутся два-три стиха явственно, другие два произносятся актером как будто только для себя – в сторону от зрителя. Действующие лица хотят играть грибоедовские стихи, как текст водевиля. В мимике у некоторых много лишней суеты, этой мнимой, фальшивой игры. Даже и те, кому приходится сказать два-три слова, сопровождают их или усиленными, ненужными на них ударениями, или лишними жестами, не то так какой-то игрой в походке, чтобы дать заметить о себе на сцене, хотя эти два-три слова, сказанные умно, с тактом, были бы замечены гораздо больше, нежели все телесные упражнения.
Иные из артистов как будто забывают, что действие происходит в большом московском доме. Например, Молчалин хотя и бедный маленький чиновник, но он живет в лучшем обществе, принят в первых домах, играет с знатными старухами в карты, следовательно, не лишен в манерах и тоне известных приличий. Он «вкрадчив, тих», говорится о нем в пьесе. Это домашний кот, мягкий, ласковый, который бродит везде по дому, и если блудит, то втихомолку и прилично. У него не может быть таких диких ухваток, даже когда он бросается к Лизе, оставшись с ней наедине, какие усвоил ему актер, играющий его роль.
Большинство артистов не может также похвастаться исполнением того важного условия, о котором сказано выше, именно верным, художественным чтением. Давно жалуются, что будто бы с русской сцены все более и более удаляется это капитальное условие. Ужели вместе с декламацией старой школы изгнано и вообще уменье читать, произносить художественную речь, как будто это уменье стало лишнее или не нужно? Слышатся даже частые жалобы на некоторых корифеев драмы и комедии, что они не дают себе труда учить ролей!
Что же затем осталось делать артистам? Что они разумеют под исполнением ролей? Гримировку? Мимику?
С которых же пор явилось это небрежение к искусству? Мы помним и петербургскую и московскую сцены в блестящем периоде их деятельности, начиная со Щепкина, Каратыгиных, до Самойлова, Садовского. Здесь держатся еще немногие ветераны старой петербургской сцены, и между ними имена Самойлова, Каратыгина напоминают золотое время, когда на сцене являлись Шекспир, Мольер, Шиллер – и тот же Грибоедов, которого мы приводим теперь, и все это давалось вместе с роем разных водевилей, переделок с французского и т. п. Но ни эти переделки, ни водевили не мешали отличному исполнению ни «Гамлета», ни «Лира», ни «Скупого».
В ответ на это слышишь, с одной стороны, что будто вкус публики испортился (какой публики?), обратился к фарсу и что последствием этого была и есть отвычка артистов от серьезной сцены и серьезных, художественных ролей; а с другой, что и самые условия искусства изменились: от исторического рода, от трагедии, высокой комедии – общество ушло, как из-под тяжелой тучи, и обратилось к буржуазной так называемой драме и комедии, наконец к жанру.
Разбор этой «порчи вкуса» или видоизменения старых условий искусства в новые отвлек бы нас от «Горя от ума» и, пожалуй, привел бы к какому-нибудь другому, более безвыходному горю. Лучше примем второе возражение (о первом не стоит говорить, так как оно говорит само за себя) за совершившийся факт и допустим эти видоизменения, хотя заметим мимоходом, что на сцене появляются еще Шекспир и новые исторические драмы, как «Смерть Иоанна Грозного», «Василиса Мелентьева», «Шуйский» и др., требующие того самого уменья читать, о котором мы говорим. Но ведь кроме этих драм, есть на сцене другие произведения нового времени, писанные прозой, и проза эта почти так же, как пушкинские и грибоедовские стихи, имеет свое типичное достоинство и требует такого же ясного и отчетливого исполнения, как и чтение стихов. Каждая фраза Гоголя так же типична и так же заключает в себе свою особую комедию, независимо от общей фабулы, как и каждый грибоедовский стих. И только глубоко верное, во всей зале слышимое, отчетливое исполнение, то есть сценическое произношение этих фраз, и может выразить то значение, какое дал им автор. Многие пьесы Островского тоже в значительной степени имеют эту типичную сторону языка, и часто фразы из его комедий слышатся в разговорной речи, в разных применениях к жизни.
Публика помнит, что Сосницкий, Щепкин, Мартынов, Максимов, Самойлов в ролях этих авторов не только создавали типы на сцене, что, конечно, зависит от степени таланта, но и умным и рельефным произношением сохраняли всю силу и образцового языка, давая вес каждой фразе, каждому слову. Откуда же, как не со сцены, можно желать слышать и образцовое чтение образцовых произведений?
Вот на утрату этого литературного, так сказать, исполнения художественных произведений, кажется, справедливо жалуются в последнее время в публике.
Кроме слабости исполнения в общем ходе, относительно верности понимания пьесы, недостатка в искусстве чтения и т. д., можно бы остановиться еще над некоторыми неверностями в деталях, но мы не хотим показаться придирчивыми, тем более что мелкие или частные неверности, происходящие от небрежности, исчезнут, если артисты отнесутся с более тщательным критическим анализом к пьесе.
Пожелаем же, чтобы артисты наши, из всей массы пьес, которыми они завалены по своим обязанностям, с любовью к искусству выделили художественные произведения, а их так немного у нас, – и, между прочим, особенно «Горе от ума» – и, составив из них сами для себя избранный репертуар, исполняли бы их иначе, нежели как исполняется ими все прочее, что им приходится играть ежедневно, и они непременно будут исполнять как следует.

# Горе от ума

##### Действующие лица

Павел Афанасьевич Фамусов, управляющий в казенном месте.
Софья Павловна, дочь его.
Лизанька, служанка.
Алексей Степанович Молчалин, секретарь Фамусова, живущий у него в доме.
Александр Андреевич Чацкий.
Полковник Скалозуб, Сергей Сергеевич.
Наталья Дмитриевна, молодая дама
Платон Михайлович, муж ее
Князь Тугоуховский и
Княгиня, жена его, с шестью дочерями.
Графиня бабушка
Графиня внучка
Антон Антонович Загорецкий.
Старуха Хлёстова, свояченица Фамусова.
Г. N.*
Г. D.*
Репетилов.
Петрушка и несколько говорящих слуг.
Множество гостей всякого разбора и их лакеев при разъезде.
Официанты Фамусова.
Действие в Москве в доме Фамусова.

## Действие I

### Явление 1

Гостиная, в ней большие часы, справа дверь в спальню Софии, откудова слышно фортопияно с флейтою, которые потом умолкают.
Лизанька середи комнаты спит, свесившись с кресел.
(Утро, чуть день брезжится.)
Лизанька (вдруг просыпается, встает с кресел, оглядывается)

> Светает!.. Ах! как скоро ночь минула!
> Вчера просилась спать – отказ.
> «Ждем друга». – Нужен глаз да глаз,
> Не спи, покудова не скатишься со стула.
> Теперь вот только что вздремнула,
> Уж день!.. сказать им…

(Стучится к Софии.)

> Господа,
> Эй! Софья Павловна, беда:
> Зашла беседа ваша за́ночь;
> Вы глухи? – Алексей Степаныч!
> Сударыня!.. – И страх их не берет!

(Отходит от дверей.)

> Ну, гость неприглашенный,
> Быть может, батюшка войдет!
> Прошу служить у барышни влюбленной!

(Опять к дверям.)

> Да расходитесь. Утро. Что-с?

(Голос Софии)

> Который час?

Лизанька

> Всё в доме поднялось.

София (из своей комнаты)

> Который час?

Лизанька

> Седьмой, осьмой, девятый.

София (оттуда же)

> Неправда.

Лизанька (прочь от дверей)

> Ах! амур проклятый!
> И слышат, не хотят понять,
> Ну что́ бы ставни им отнять?
> Переведу часы, хоть знаю: будет гонка,
> Заставлю их играть.

(Лезет на стул, передвигает стрелку, часы бьют и играют.)

### Явление 2

Лиза и Фамусов.
Лиза

> Ах! барин!

Фамусов

> Барин, да.

(Останавливает часовую музыку.)

> Ведь экая шалунья ты девчонка.
> Не мог придумать я, что это за беда!
> То флейта слышится, то будто фортопьяно;
> Для Софьи слишком было б рано??..

Лиза

> Нет, сударь, я… лишь невзначай…

Фамусов

> Вот то-то невзначай, за вами примечай;
> Так верно с умыслом.

(Жмется к ней и заигрывает.)

> Ой! зелье, баловница.

Лиза

> Вы баловник, к лицу ль вам эти лица!

Фамусов

> Скромна, а ничего кроме́
> Проказ и ветру на уме.

Лиза

> Пустите, ветреники сами,
> Опомнитесь, вы старики…

Фамусов

> Почти.

Лиза

> Ну, кто придет, куда мы с вами?

Фамусов

> Кому сюда придти?
> Ведь Софья спит?

Лиза

> Сейчас започивала.

Фамусов

> Сейчас! А ночь?

Лиза

> Ночь целую читала.

Фамусов

> Вишь, прихоти какие завелись!

Лиза

> Всё по-французски, вслух, читает запершись.

Фамусов

> Скажи-ка, что глаза ей портить не годится,
> И в чтеньи прок-от не велик:
> Ей сна нет от французских книг,
> А мне от русских больно спится.

Лиза

> Что встанет, доложусь,
> Извольте же идти; разбудите, боюсь.

Фамусов

> Чего будить? Сама часы заводишь,
> На весь квартал симфонию гремишь.

Лиза (как можно громче)

> Да полноте-с!

Фамусов (зажимает ей рот)

> Помилуй, как кричишь.
> С ума ты сходишь?

Лиза

> Боюсь, чтобы не вышло из того…

Фамусов

> Чего?

Лиза

> Пора, сударь, вам знать, вы не ребенок;
> У девушек сон утренний так тонок;
> Чуть дверью скрипнешь, чуть шепнешь:
> Всё слышат…

Фамусов

> Всё ты лжешь.

(Голос Софии)

> Эй, Лиза!

Фамусов (торопливо)

> Тс!

(Крадется вон из комнаты на цыпочках.)
Лиза (одна)

> Ушел. Ах! от господ подалей;
> У них беды себе на всякий час готовь,
> Минуй нас пуще всех печалей
> И барский гнев, и барская любовь.

### Явление 3

Лиза, София со свечкою, за ней Молчалин.
София

> Что, Лиза, на тебя напало?
> Шумишь…

Лиза

> Конечно, вам расстаться тяжело?
> До света запершись, и кажется всё мало?

София

> Ах, в самом деле рассвело!

(Тушит свечу.)

> И свет и грусть. Как быстры ночи!

Лиза

> Тужите, знай, со стороны нет мочи,
> Сюда ваш батюшка зашел, я обмерла;
> Вертелась перед ним, не помню что врала;
> Ну что же стали вы? поклон, сударь, отвесьте.
> Подите, сердце не на месте;
> Смотрите на часы, взгляните-ка в окно:
> Валит народ по улицам давно;
> А в доме стук, ходьба, метут и убирают.

София

> Счастливые часов не наблюдают.

Лиза

> Не наблюдайте, ваша власть;
> А что в ответ за вас, конечно, мне попасть.

София (Молчалину)

> Идите; целый день еще потерпим скуку.

Лиза

> Бог с вами-с; прочь возьмите руку.

(Разводит их, Молчалин в дверях сталкивается с Фамусовым.)

### Явление 4

София, Лиза, Молчалин, Фамусов.
Фамусов

> Что за оказия! Молчалин, ты, брат?

Молчалин

> Я-с.

Фамусов

> Зачем же здесь? и в этот час?
> И Софья!.. Здравствуй, Софья, что ты
> Так рано поднялась! а? для какой заботы?
> И как вас бог не в пору вместе свел?

София

> Он только что теперь вошел.

Молчалин

> Сейчас с прогулки.

Фамусов

> Друг. Нельзя ли для прогулок
> Подальше выбрать закоулок?
> А ты, сударыня, чуть из постели прыг,
> С мужчиной! с молодым! – Занятье для девицы!
> Всю ночь читает небылицы,
> И вот плоды от этих книг!
> А всё Кузнецкий мост, и вечные французы,
> Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:
> Губители карманов и сердец!
> Когда избавит нас творец
> От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!
> И книжных и бисквитных лавок! —

София

> Позвольте, батюшка, кружится голова;
> Я от испуги дух перевожу едва;
> Изволили вбежать вы так проворно,
> Смешалась я.

Фамусов

> Благодарю покорно,
> Я скоро к ним вбежал!
> Я помешал! я испужал!
> Я, Софья Павловна, расстроен сам, день целый
> Нет отдыха, мечусь как словно угорелый.
> По должности, по службе хлопотня,
> Тот пристает, другой, всем дело до меня!
> По ждал ли новых я хлопот? чтоб был обманут…

София (сквозь слезы)

> Кем, батюшка?

Фамусов

> Вот попрекать мне станут,
> Что без толку всегда журю.
> Не плачь, я дело говорю:
> Уж об твоем ли не радели
> Об воспитаньи! с колыбели!
> Мать умерла: умел я принанять
> В мадам Розье вторую мать.
> Старушку-золото в надзор к тебе приставил:
> Умна была, нрав тихий, редких правил.
> Одно не к чести служит ей:
> За лишних в год пятьсот рублей
> Сманить себя другими допустила.
> Да не в мадаме сила.
> Не надобно иного образца,
> Когда в глазах пример отца.
> Смотри ты на меня: не хвастаю сложеньем,
> Однако бодр и свеж, и дожил до седин,
> Свободен, вдов, себе я господин…
> Монашеским известен поведеньем!..

Лиза

> Осмелюсь я, сударь…

Фамусов

> Молчать!
> Ужасный век! Не знаешь, что начать!
> Все умудрились не по ле́там,
> А пуще дочери, да сами добряки.
> Дались нам эти языки!
> Берем же побродяг, и в дом и по билетам,
> Чтоб наших дочерей всему учить, всему —
> И танцам! и пенью́! и нежностям! и вздохам!
> Как будто в жены их готовим скоморохам.
> Ты, посетитель, что? ты здесь, сударь, к чему?
> Безродного пригрел и ввел в мое семейство,
> Дал чин асессора и взял в секретари;
> В Москву переведен через мое содейство;
> И будь не я, коптел бы ты в Твери.

София

> Я гнева вашего никак не растолкую.
> Он в доме здесь живет, великая напасть!
> Шел в комнату, попал в другую.

Фамусов

> Попал или хотел попасть?
> Да вместе вы зачем? Нельзя, чтобы случайно.

София

> Вот в чем, однако, случай весь:
> Как давече вы с Лизой были здесь,
> Перепугал меня ваш голос чрезвычайно,
> И бросилась сюда я со всех ног.

Фамусов

> Пожалуй, на меня всю суматоху сложит.
> Не в пору голос мой наделал им тревог!

София

> По смутном сне безделица тревожит;

Сказать вам сон: поймете вы тогда.
Фамусов

> Что за история?

София

> Вам рассказать?

Фамусов

> Ну да.

(Садится.)
София

> Позвольте… видите ль… сначала
> Цветистый луг; и я искала
> Траву
> Какую-то, не вспомню наяву.
> Вдруг милый человек, один из тех, кого мы
> Увидим – будто век знакомы,
> Явился тут со мной; и вкрадчив, и умен,
> Но робок… Знаете, кто в бедности рожден…

Фамусов

> Ах! матушка, не довершай удара!
> Кто беден, тот тебе не пара.

София

> Потом пропало всё: луга и небеса. —
> Мы в темной комнате. Для довершенья чуда
> Раскрылся пол – и вы оттуда,
> Бледны, как смерть, и дыбом волоса!
> Тут с громом распахнули двери
> Какие-то не люди и не звери,
> Нас врознь – и мучили сидевшего со мной.
> Он будто мне дороже всех сокровищ,
> Хочу к нему – вы тащите с собой:
> Нас провожают стон, рев, хохот, свист чудовищ!
> Он вслед кричит!.. —
> Проснулась. – Кто-то говорит. —
> Ваш голос был; что́, думаю, так рано?
> Бегу сюда – и вас обоих нахожу.

Фамусов

> Да, дурен сон; как погляжу,
> Тут всё есть, коли нет обмана:
> И черти и любовь, и страхи и цветы.
> Ну, сударь мой, а ты?

Молчалин

> Я слышал голос ваш.

Фамусов

> Забавно.
> Дался им голос мой, и как себе исправно
> Всем слышится, и всех сзывает до зари!
> На голос мой спешил, за чем же? – говори.

Молчалин

> С бумагами-с.

Фамусов

> Да! их недоставало.
> Помилуйте, что это вдруг припало
> Усердье к письменным делам!

(Встает.)

> Ну, Сонюшка, тебе покой я дам:
> Бывают странны сны, а наяву страннее;
> Искала ты себе травы,
> На друга набрела скорее;
> Повыкинь вздор из головы;
> Где чудеса, там мало складу. —
> Поди-ка, ляг, усни опять.

(Молчалину.)

> Идем бумаги разбирать.

Молчалин

> Я только нес их для докладу,
> Что в ход нельзя пустить без справок, без иных,
> Противуречья есть, и многое не дельно.

Фамусов

> Боюсь, сударь, я одного смертельно,
> Чтоб множество не накоплялось их;
> Дай волю вам, оно бы и засело;
> А у меня, что дело, что не дело,
> Обычай мой такой:
> Подписано, так с плеч долой.

(Уходит с Молчалиным, в дверях пропускает его вперед.)

### Явление 5

София, Лиза.
Лиза

> Ну вот у праздника! ну вот вам и потеха!
> Однако нет, теперь уж не до смеха;
> В глазах темно, и замерла душа;
> Грех не беда, молва не хороша.

София

> Что́ мне молва? Кто хочет, так и судит,
> Да батюшка задуматься принудит:
> Брюзглив, неугомонен, скор,
> Таков всегда, а с этих пор…
> Ты можешь посудить…

Лиза

> Сужу-с не по рассказам;
> Запрет он вас; – добро еще со мной;
> А то, помилуй бог, как разом
> Меня, Молчалина и всех с двора долой.

София

> Подумаешь, как счастье своенравно!
> Бывает хуже, с рук сойдет;
> Когда ж печальное ничто на ум не йдет,
> Забылись музыкой, и время шло так плавно;
> Судьба нас будто берегла;
> Ни беспокойства, ни сомненья…
> А горе ждет из-за угла.

Лиза

> Вот то-то-с, моего вы глупого сужденья
> Не жалуете никогда:
> Ан вот беда.
> На что вам лучшего пророка?
> Твердила я: в любви не будет в этой прока
> Ни во́ веки веков.
> Как все московские, ваш батюшка таков:
> Желал бы зятя он с звездами, да с чинами,
> А при звездах не все богаты, между нами;
> Ну разумеется, к тому б
> И деньги, чтоб пожить, чтоб мог давать он ба́лы;
> Вот, например, полковник Скалозуб:
> И золотой мешок, и метит в генералы.

София

> Куда как мил! и весело мне страх
> Выслушивать о фрунте и рядах;
> Он слова умного не выговорил сроду, —
> Мне всё равно, что за него, что в воду.

Лиза

> Да-с, так сказать, речист, а больно не хитер;
> Но будь военный, будь он статский,
> Кто так чувствителен, и весел, и остер,
> Как Александр Андреич Чацкий!
> Не для того, чтоб вас смутить;
> Давно прошло, не воротить,
> А помнится…

София

> Что помнится? Он славно
> Пересмеять умеет всех;
> Болтает, шутит, мне забавно;
> Делить со всяким можно смех.

Лиза

> И только? будто бы? – Слезами обливался,
> Я помню, бедный он, как с вами расставался. —
> Что, сударь, плачете? живите-ка смеясь…
> А он в ответ: «Недаром, Лиза, плачу,
> Кому известно, что́ найду я воротясь?
> И сколько, может быть, утрачу!» —
> Бедняжка будто знал, что года через три…

София

> Послушай, вольности ты лишней не бери.
> Я очень ветрено, быть может, поступила,
> И знаю, и винюсь; но где же изменила?
> Кому? чтоб укорять неверностью могли.
> Да, с Чацким, правда, мы воспитаны, росли;
> Привычка вместе быть день каждый неразлучно
> Связала детскою нас дружбой; но потом
> Он съехал, уж у нас ему казалось скучно,
> И редко посещал наш дом;
> Потом опять прикинулся влюбленным,
> Взыскательным и огорченным!!..
> Остер, умен, красноречив,
> В друзьях особенно счастлив.
> Вот об себе задумал он высоко —
> Охота странствовать напала на него.
> Ах! если любит кто кого,
> Зачем ума искать и ездить так далёко?

Лиза

> Где носится? в каких краях?
> Лечился, говорят, на кислых он водах,
> Не от болезни, чай, от скуки, – повольнее.

София

> И, верно, счастлив там, где люди посмешнее.
> Кого люблю я, не таков:
> Молчалин за других себя забыть готов,
> Враг дерзости, – всегда застенчиво, несмело
> Ночь целую с кем можно так провесть!
> Сидим, а на дворе давно уж побелело,
> Как думаешь? чем заняты?

Лиза

> Бог весть,
> Сударыня, мое ли это дело?

София

> Возьмет он руку, к сердцу жмет,
> Из глубины души вздохнет,
> Ни слова вольного, и так вся ночь проходит,
> Рука с рукой, и глаз с меня не сводит. —
> Смеешься! можно ли! чем повод подала
> Тебе я к хохоту такому!

Лиза

> Мне-с?.. ваша тетушка на ум теперь пришла,
> Как молодой француз сбежал у ней из дому.
> Голубушка! хотела схоронить
> Свою досаду, не сумела:
> Забыла волосы чернить
> И через три дни поседела.

(Продолжает хохотать.)
София (с огорчением)

> Вот так же обо мне потом заговорят.

Лиза

> Простите, право, как бог свят,
> Хотела я, чтоб этот смех дурацкий
> Вас несколько развеселить помог.

### Явление 6

София, Лиза, Слуга, за ним Чацкий.
Слуга

> К вам Александр Андреич Чацкий.

(Уходит.)

### Явление 7

София, Лиза, Чацкий.
Чацкий

> Чуть свет – уж на ногах! и я у ваших ног.

(С жаром целует руку.)

> Ну поцелуйте же, не ждали? говорите!
> Что ж, ради? Нет? В лицо мне посмотрите.
> Удивлены? и только? вот прием!
> Как будто не прошло недели;
> Как будто бы вчера вдвоем
> Мы мочи нет друг другу надоели;
> Ни на́волос любви! куда как хороши!
> И между тем, не вспомнюсь, без души,
> Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря,
> Верст больше седьмисот пронесся, – ветер, буря;
> И растерялся весь, и падал сколько раз —
> И вот за подвиги награда!

София

> Ах! Чацкий, я вам очень рада.

Чацкий

> Вы ради? в добрый час.
> Однако искренно кто ж радуется эдак?
> Мне кажется, так напоследок,
> Людей и лошадей знобя,
> Я только тешил сам себя.

Лиза

> Вот, сударь, если бы вы были за дверями,
> Ей-богу, нет пяти минут,
> Как поминали вас мы тут.
> Сударыня, скажите сами.

София

> Всегда, не только что теперь. —
> Не можете мне сделать вы упрека.
> Кто промелькнет, отворит дверь,
> Проездом, случаем, из чужа, из далёка —
> С вопросом я, хоть будь моряк:
> Не повстречал ли где в почтовой вас карете?

Чацкий

> Положимте, что так.
> Блажен, кто верует, тепло ему на свете! —
> Ах! боже мой! ужли я здесь опять,
> В Москве! у вас! да как же вас узнать!
> Где время то? где возраст тот невинный,
> Когда, бывало, в вечер длинный
> Мы с вами явимся, исчезнем тут и там,
> Играем и шумим по стульям и столам.
> А тут ваш батюшка с мадамой, за пикетом;
> Мы в темном уголке, и кажется, что в этом!
> Вы помните? вздрогнём, что скрипнет столик,
> дверь…

София

> Ребячество!

Чацкий

> Да-с, а теперь,
> В седьмнадцать лет вы расцвели прелестно,
> Неподражаемо, и это вам известно,
> И потому скромны, не смотрите на свет.
> Не влюблены ли вы? прошу мне дать ответ,
> Без думы, полноте смущаться.

София

> Да хоть кого смутят
> Вопросы быстрые и любопытный взгляд…

Чацкий

> Помилуйте, не вам, чему же удивляться?
> Что нового покажет мне Москва?
> Вчера был бал, а завтра будет два.
> Тот сватался – успел, а тот дал промах.
> Всё тот же толк, и те ж стихи в альбомах.

София

> Гоненье на Москву. Что значит видеть свет!
> Где ж лучше?

Чацкий

> Где нас нет.
> Ну что ваш батюшка? всё А́нглийского клоба
> Старинный, верный член до гроба?
> Ваш дядюшка отпрыгал ли свой век?
> А этот, как его, он турок или грек?
> Тот черномазенький, на ножках журавлиных,
> Не знаю, как его зовут,
> Куда ни сунься: тут, как тут,
> В столовых и в гостиных.
> А трое из бульварных лиц,
> Которые с полвека молодятся?
> Родных мильон у них, и с помощью сестриц
> Со всей Европой породнятся.
> А наше солнышко? наш клад?
> На лбу написано: Театр и Маскерад;
> Дом зеленью раскрашен в виде рощи,
> Сам толст, его артисты тощи.
> На бале, помните, открыли мы вдвоем
> За ширмами, в одной из комнат посекретней,
> Был спрятан человек и щелкал соловьем,
> Певец зимой погоды летней.
> А тот чахоточный, родня вам, книгам враг,
> В ученый комитет который поселился
> И с криком требовал присяг,
> Чтоб грамоте никто не знал и не учился?
> Опять увидеть их мне суждено судьбой!
> Жить с ними надоест, и в ком не сыщешь пятен?
> Когда ж постранствуешь, воротишься домой,
> И дым Отечества нам сладок и приятен!

София

> Вот вас бы с тетушкою свесть,
> Чтоб всех знакомых перечесть.

Чацкий

> А тетушка? всё девушкой, Минервой?
> Всё фрейлиной Екатерины Первой?
> Воспитанниц и мосек полон дом?
> Ах! к воспитанью перейдем.
> Что нынче, так же, как издревле,
> Хлопочут набирать учителей полки,
> Числом поболее, ценою подешевле?
> Не то чтобы в науке далеки;
> В России, под великим штрафом,
> Нам каждого признать велят
> Историком и геогра́фом!
> Наш ментор, помните колпак его, халат,
> Перст указательный, все признаки ученья
> Как наши робкие тревожили умы,
> Как с ранних пор привыкли верить мы,
> Что нам без немцев нет спасенья! —
> А Гильоме, француз, подбитый ветерком?
> Он не женат еще?

София

> На ком?

Чацкий

> Хоть на какой-нибудь княгине
> Пульхерии Андревне, например?

София

> Танцмейстер! можно ли!

Чацкий

> Что ж, он и кавалер.
> От нас потребуют с именьем быть и в чине,
> А Гильоме!.. – Здесь нынче тон каков
> На съездах, на больших, по праздникам приходским?
> Господствует еще смешенье языков:
> Французского с нижегородским?

София

> Смесь языков?

Чацкий

> Да, двух, без этого нельзя ж.

София

> Но мудрено из них один скроить, как ваш.

Чацкий

> По крайней мере не надутый.
> Вот новости! – я пользуюсь минутой,
> Свиданьем с вами оживлен,
> И говорлив; а разве нет времен,
> Что я Молчалина глупее? Где он, кстати?
> Еще ли не сломил безмолвия печати?
> Бывало, песенок где новеньких тетрадь
> Увидит, пристает: пожалуйте списать.
> А впрочем, он дойдет до степеней известных,
> Ведь нынче любят бессловесных.

София (в сторону)

> Не человек, змея!

(Громко и принужденно.)

> Хочу у вас спросить:
> Случалось ли, чтоб вы, смеясь? или в печали?
> Ошибкою? добро о ком-нибудь сказали?
> Хоть не теперь, а в детстве, может быть.

Чацкий

> Когда всё мягко так? и нежно, и незрело?
> На что же так давно? вот доброе вам дело:
> Звонками только что гремя
> И день и ночь по снеговой пустыне,
> Спешу к вам, голову сломя.
> И как вас нахожу? в каком-то строгом чине!
> Вот полчаса холодности терплю!
> Лицо святейшей богомолки!.. —
> И всё-таки я вас без памяти люблю. —

(Минутное молчание.)

> Послушайте, ужли слова мои все колки?
> И клонятся к чьему-нибудь вреду?
> Но если так: ум с сердцем не в ладу.
> Я в чудаках иному чуду
> Раз посмеюсь, потом забуду.
> Велите ж мне в огонь: пойду как на обед.

София

> Да, хорошо – сгорите, если ж нет?

### Явление 8

София, Лиза, Чацкий, Фамусов.
Фамусов

> Вот и другой.

София

> Ах, батюшка, сон в руку.

(Уходит.)
Фамусов (ей вслед вполголоса)

> Проклятый сон.

### Явление 9

Фамусов, Чацкий (смотрит на дверь, в которую София вышла).
Фамусов

> Ну выкинул ты штуку!
> Три года не писал двух слов!
> И грянул вдруг как с облаков.

(Обнимаются.)

> Здорово, друг, здорово, брат, здорово.
> Рассказывай, чай, у тебя готово
> Собранье важное вестей?
> Садись-ка, объяви скорей.

(Садятся.)
Чацкий (рассеянно)

> Как Софья Павловна у вас похорошела!

Фамусов

> Вам, людям молодым, другого нету дела,
> Как замечать девичьи красоты́:
> Сказала что-то вскользь, а ты,
> Я, чай, надеждами занесся, заколдован.

Чацкий

> Ах! нет, надеждами я мало избалован.

Фамусов

> «Сон в руку» – мне она изволила шепнуть,
> Вот ты задумал…

Чацкий

> Я? – Ничуть.

Фамусов

> О ком ей снилось? что такое?

Чацкий

> Я не отгадчик снов.

Фамусов

> Не верь ей, всё пустое.

Чацкий

> Я верю собственным глазам;
> Век не встречал, подписку дам,
> Что б было ей хоть несколько подобно!

Фамусов

> Он всё свое. Да расскажи подробно,
> Где был? Скитался столько лет!
> Откудова теперь?

Чацкий

> Теперь мне до того ли!
> Хотел объехать целый свет
> И не объехал сотой доли.

(Встает поспешно.)

> Простите; я спешил скорее видеть вас,
> Не заезжал домой. Прощайте! Через час
> Явлюсь, подробности малейшей не забуду;
> Вам первым, вы потом рассказывайте всюду.

(В дверях.)

> Как хороша!

(Уходит.)

### Явление 10

Фамусов (один)

> Который же из двух?
> «Ах! батюшка, сон в руку!»
> И говорит мне это вслух!
> Ну, виноват! Какого ж дал я крюку!
> Молчалин давеча в сомненье ввел меня.
> Теперь… да в полмя из огня:
> Тот нищий, этот франт-приятель;
> Отъявлен мотом, сорванцом;
> Что за комиссия, создатель,
> Быть взрослой дочери отцом! —

(Уходит.)
Конец I действия

## Действие II

### Явление 1

Фамусов, Слуга.
Фамусов

> Петрушка, вечно ты с обновкой,
> С разодранным локтем. Достань-ка календарь;
> Читай не так, как пономарь;
> А с чувством, с толком, с расстановкой.
> Постой же. – На листе черкни на записном,
> Противу будущей недели:
> К Прасковье Федоровне в дом
> Во вторник зван я на форели.
> Куда как чуден создан свет!
> Пофилософствуй – ум вскружится;
> То бережешься, то обед:
> Ешь три часа, а в три дни не сварится!
> Отметь-ка, в тот же день… Нет, нет.
> В четверг я зван на погребенье.
> Ох, род людской! пришло в забвенье,
> Что всякий сам туда же должен лезть,
> В тот ларчик, где ни стать, ни сесть.
> Но память по себе намерен кто оставить
> Житьем похвальным, вот пример:
> Покойник был почтенный камергер,
> С ключом, и сыну ключ умел доставить;
> Богат, и на богатой был женат;
> Переженил детей, внучат;
> Скончался; все о нем прискорбно поминают,
> Кузьма Петрович! Мир ему! —
> Что за тузы в Москве живут и умирают! —
> Пиши: в четверг, одно уж к одному,
> А может, в пятницу, а может, и в субботу,
> Я должен у вдовы, у докторши, крестить.
> Она не родила, но по расчету
> По моему: должна родить.

### Явление 2

Фамусов, Слуга, Чацкий.
Фамусов

> А! Александр Андреич, просим,
> Садитесь-ка.

Чацкий

> Вы заняты?

Фамусов (Слуге)

> Поди.

(Слуга уходит.)

> Да, разные дела на память в книгу вносим,
> Забудется того гляди.

Чацкий

> Вы что-то не весёлы стали;
> Скажите, отчего? Приезд не в пору мой?
> Уж Софье Павловне какой
> Не приключилось ли печали?
> У вас в лице, в движеньях суета.

Фамусов

> Ах! батюшка, нашел загадку,
> Не весел я!.. В мои лета
> Не можно же пускаться мне вприсядку!

Чацкий

> Никто не приглашает вас;
> Я только что спросил два слова
> Об Софье Павловне, быть может, нездорова?

Фамусов

> Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз
> Твердит одно и то же!
> То Софьи Павловны на свете нет пригоже,
> То Софья Павловна больна.
> Скажи, тебе понравилась она?
> Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?

Чацкий

> А вам на что?

Фамусов

> Меня не худо бы спроситься,
> Ведь я ей несколько сродни;
> По крайней мере искони
> Отцом недаром называли.

Чацкий

> Пусть я посватаюсь, вы что бы мне сказали?

Фамусов

> Сказал бы я: во-первых, не блажи,
> Именьем, брат, не управляй оплошно,
> А, главное, поди-тка послужи.

Чацкий

> Служить бы рад, прислуживаться тошно.

Фамусов

> Вот то-то, все вы гордецы!
> Спросили бы, как делали отцы?
> Учились бы, на старших глядя:
> Мы, например, или покойник дядя,
> Максим Петрович: он не то на серебре,
> На золоте едал; сто человек к услугам;
> Весь в орденах; езжал-то вечно цугом;
> Век при дворе, да при каком дворе!
> Тогда не то, что ныне,
> При государыне служил Екатерине.
> А в те поры все важны! в сорок пуд…
> Раскланяйся – тупеем не кивнут.
> Вельможа в случае – тем паче:
> Не как другой, и пил и ел иначе.
> А дядя! что твой князь? что граф?
> Сурьезный взгляд, надменный нрав.
> Когда же надо подслужиться,
> И он сгибался вперегиб:
> На ку́ртаге ему случилось обступиться;
> Упал, да так, что чуть затылка не пришиб;
> Старик заохал, голос хрипкой;
> Был высочайшею пожалован улыбкой;
> Изволили смеяться; как же он?
> Привстал, оправился, хотел отдать поклон,
> Упал вдруго́рядь – уж нарочно,
> А хохот пуще, он и в третий так же точно.
> А? как по-вашему? по-нашему – смышлен.
> Упал он больно, встал здорово.
> Зато, бывало, в вист кто чаще приглашен?
> Кто слышит при дворе приветливое слово?
> Максим Петрович! Кто пред всеми знал почет?
> Максим Петрович! Шутка!
> В чины выводит кто и пенсии дает?
> Максим Петрович! Да! Вы, нынешние, – ну-ка!

Чацкий

> И точно, начал свет глупеть,
> Сказать вы можете вздохнувши;
> Как посравнить, да посмотреть
> Век нынешний и век минувший:
> Свежо предание, а верится с трудом;
> Как тот и славился, чья чаще гнулась шея;
> Как не в войне, а в мире брали лбом,
> Стучали об пол не жалея!
> Кому нужда: тем спесь, лежи они в пыли,
> А тем, кто выше, лесть как кружево плели.
> Прямой был век покорности и страха,
> Всё под личиною усердия к царю.
> Я не об дядюшке об вашем говорю;
> Его не возмутим мы праха:
> Но между тем кого охота заберет,
> Хоть в раболепстве самом пылком,
> Теперь, чтобы смешить народ,
> Отважно жертвовать затылком?
> А сверстничек, а старичок
> Иной, глядя на тот скачок
> И разрушаясь в ветхой коже,
> Чай, приговаривал: – Ах! если бы мне тоже!
> Хоть есть охотники поподличать везде,
> Да нынче смех страшит, и держит стыд в узде;
> Недаром жалуют их скупо государи.

Фамусов

> Ах! боже мой! он карбонари!

Чацкий

> Нет, нынче свет уж не таков.

Фамусов

> Опасный человек!

Чацкий

> Вольнее всякий дышит
> И не торопится вписаться в полк шутов.

Фамусов

> Что говорит! и говорит, как пишет!

Чацкий

> У покровителей зевать на потолок,
> Явиться помолчать, пошаркать, пообедать,
> Подставить стул, поднять платок.

Фамусов

> Он вольность хочет проповедать!

Чацкий

> Кто путешествует, в деревне кто живет…

Фамусов

> Да он властей не признает!

Чацкий

> Кто служит делу, а не лицам…

Фамусов

> Строжайше б запретил я этим господам
> На выстрел подъезжать к столицам.

Чацкий

> Я наконец вам отдых дам…

Фамусов

> Терпенья, мочи нет, досадно.

Чацкий

> Ваш век бранил я беспощадно,
> Предоставляю вам во власть:
> Откиньте часть,
> Хоть нашим временам в придачу;
> Уж так и быть, я не поплачу.

Фамусов

> И знать вас не хочу, разврата не терплю.

Чацкий

> Я досказал.

Фамусов

> Добро, заткнул я уши.

Чацкий

> На что ж? я их не оскорблю.

Фамусов (скороговоркой)

> Вот рыскают по свету, бьют баклуши,
> Воротятся, от них порядка жди.

Чацкий

> Я перестал…

Фамусов

> Пожалуй, пощади.

Чацкий

> Длить споры не мое желанье.

Фамусов

> Хоть душу отпусти на покаянье!

### Явление 3

Слуга (входит)

> Полковник Скалозуб.

Фамусов
(ничего не видит и не слышит)

> Тебя уж упекут
> Под суд, как пить дадут.

Чацкий

> Пожаловал к вам кто-то на́ дом.

Фамусов

> Не слушаю, под суд!

Чацкий

> К вам человек с докладом.

Фамусов

> Не слушаю, под суд! под суд!

Чацкий

> Да обернитесь, вас зовут.

Фамусов (оборачивается)

> А? бунт? ну так и жду содома.

Слуга

> Полковник Скалозуб. Прикажете принять?

Фамусов (встает)

> Ослы! сто раз вам повторять?
> Принять его, позвать, просить, сказать, что дома,
> Что очень рад. Пошел же, торопись.

(Слуга уходит.)

> Пожало-ста, сударь, при нем остерегись:
> Известный человек, солидный,
> И знаков тьму отличья нахватал;
> Не по летам и чин завидный,
> Не нынче завтра генерал.
> Пожало-ста при нем веди себя скромненько…
> Эх! Александр Андреич, дурно, брат!
> Ко мне он жалует частенько;
> Я всякому, ты знаешь, рад;
> В Москве прибавят вечно втрое:
> Вот будто женится на Сонюшке. Пустое!
> Он, может быть, и рад бы был душой,
> Да надобности сам не вижу я большой
> Дочь выдавать ни завтра, ни сегодня;
> Ведь Софья молода. А впрочем, власть господня.
> Пожало-ста при нем не спорь ты вкривь и вкось
> И завиральные идеи эти брось.
> Однако нет его! какую бы причину…
> А! знать, ко мне пошел в другую половину.

(Поспешно уходит.)

### Явление 4

Чацкий

> Как суетится! что за прыть!
> А Софья? – Нет ли впрямь тут жениха какого?
> С которых пор меня дичатся как чужого!
> Как здесь бы ей не быть!!..
> Кто этот Скалозуб? отец им сильно бредит,
> А может быть не только, что отец…
> Ах! тот скажи любви конец,
> Кто на три года вдаль уедет.

### Явление 5

Чацкий, Фамусов, Скалозуб.
Фамусов

> Сергей Сергеич, к нам сюда-с.
> Прошу покорно, здесь теплее;
> Прозябли вы, согреем вас;
> Отдушничек отве́рнем поскорее.

Скалозуб (густым басом)

> Зачем же лазить, например,
> Самим!.. Мне совестно, как честный офицер.

Фамусов

> Неужто для друзей не делать мне ни шагу,
> Сергей Сергеич, дорогой!
> Кладите шляпу, сденьте шпагу;
> Вот вам софа, раскиньтесь на покой.

Скалозуб

> Куда прикажете, лишь только бы усесться.

(Садятся все трое, Чацкий поодаль.)
Фамусов

> Ах! батюшка, сказать, чтоб не забыть:
> Позвольте нам своими счесться,
> Хоть дальними, – наследства не делить;
> Не знали вы, а я подавно, —
> Спасибо научил двоюродный ваш брат, —
> Как вам доводится Настасья Николавна?

Скалозуб

> Не знаю-с, виноват;
> Мы с нею вместе не служили,

Фамусов

> Сергей Сергеич, это вы ли!
> Нет! я перед родней, где встретится, ползком;
> Сыщу ее на дне морском.
> При мне служа́щие чужие очень редки;
> Всё больше сестрины, свояченицы детки;
> Один Молчалин мне не свой,
> И то затем, что деловой.
> Как станешь представлять к крестишку ли,
> к местечку,
> Ну как не порадеть родному человечку!..
> Однако братец ваш мне друг и говорил,
> Что вами выгод тьму по службе получил.

Скалозуб

> В тринадцатом году мы отличались с братом
> В тридцатом егерском, а после в сорок пятом.

Фамусов

> Да, счастье, у кого есть эдакий сынок!
> Имеет, кажется, в петличке орденок?

Скалозуб

> За третье августа; засели мы в траншею:
> Ему дан с бантом, мне на шею.

Фамусов

> Любезный человек, и посмотреть – так хват,
> Прекрасный человек двоюродный ваш брат.

Скалозуб

> Но крепко набрался каких-то новых правил.
> Чин следовал ему: он службу вдруг оставил,
> В деревне книги стал читать.

Фамусов

> Вот молодость!.. – читать!.. а после хвать!..
> Вы повели себя исправно,
> Давно полковники, а служите недавно.

Скалозуб

> Довольно счастлив я в товарищах моих,
> Вакансии как раз открыты;
> То старших выключат иных,
> Другие, смотришь, перебиты.

Фамусов

> Да, чем кого господь поищет, вознесет!

Скалозуб

> Бывает, моего счастливее везет.
> У нас в пятнадцатой дивизии, не дале,
> Об нашем хоть сказать бригадном генерале.

Фамусов

> Помилуйте, а вам чего недостает?

Скалозуб

> Не жалуюсь, не обходили,
> Однако за полком два года поводили.

Фамусов

> В погонь ли за полком?
> Зато, конечно, в чем другом
> За вами далеко тянуться.

Скалозуб

> Нет-с, ста́рее меня по корпусу найдутся,
> Я с восемьсот девятого служу;
> Да, чтоб чины добыть, есть многие каналы;
> Об них как истинный философ я сужу:
> Мне только бы досталось в генералы.

Фамусов

> И славно судите, дай бог здоровье вам
> И генеральский чин; а там
> Зачем откладывать бы дальше
> Речь завести об генеральше?

Скалозуб

> Жениться? Я ничуть не прочь.

Фамусов

> Что ж? у кого сестра, племянница есть, дочь;
> В Москве ведь нет невестам перевода;
> Чего? плодятся год от года;
> А, батюшка, признайтесь, что едва
> Где сыщется столица, как Москва.

Скалозуб

> Дистанции огромного размера.

Фамусов

> Вкус, батюшка, отменная манера;
> На всё свои законы есть:
> Вот, например, у нас уж исстари ведется,
> Что по отцу и сыну честь;
> Будь плохенький, да если наберется
> Душ тысячки две родовых, —
> Тот и жених.
> Другой хоть прытче будь, надутый всяким
> чванством,
> Пускай себе разумником слыви,
> А в се́мью не включат. На нас не подиви.
> Ведь только здесь еще и дорожат дворянством.
> Да это ли одно? возьмите вы хлеб-соль:
> Кто хочет к нам пожаловать, – изволь;
> Дверь отперта для званых и незваных,
> Особенно из иностранных;
> Хоть честный человек, хоть нет,
> Для нас равнёхонько, про всех готов обед.
> Возьмите вы от головы до пяток,
> На всех московских есть особый отпечаток.
> Извольте посмотреть на нашу молодежь,
> На юношей – сынков и вну́чат,
> Журим мы их, а, если разберешь, —
> В пятнадцать лет учителей научат!
> А наши старички?? – Как их возьмет задор,
> Засудят об делах, что слово – приговор, —
> Ведь столбовые всё, в ус никого не дуют;
> И об правительстве иной раз так толкуют,
> Что если б кто подслушал их… беда!
> Не то чтоб новизны вводили, – никогда,
> Спаси нас боже! Нет. А придерутся
> К тому, к сему, а чаще ни к чему,
> Поспорят, пошумят и… разойдутся.
> Прямые канцлеры в отставке – по уму!
> Я вам скажу, знать, время не приспело,
> Но что без них не обойдется дело. —
> А дамы? – сунься кто, попробуй, овладей;
> Судьи́ всему, везде, над ними нет судей;
> За картами когда восстанут общим бунтом,
> Дай бог терпение, – ведь сам я был женат.
> Скомандовать велите перед фрунтом!
> Присутствовать пошлите их в Сенат!
> Ирина Власьевна! Лукерья Алексевна!
> Татьяна Юрьевна! Пульхерия Андревна!
> А дочек кто видал, – всяк голову повесь…
> Его величество король был прусский здесь,
> Дивился не путем московским он девицам,
> Их благонравью, а не лицам;
> И точно, можно ли воспитаннее быть!
> Умеют же себя принарядить
> Тафтицей, бархатцем и дымкой,
> Словечка в простоте не скажут, всё с ужимкой;
> Французские романсы вам поют
> И верхние выводят нотки,
> К военным людям так и льнут,
> А потому, что патриотки.
> Решительно скажу: едва
> Другая сыщется столица как Москва.

Скалозуб

> По моему сужденью,
> Пожар способствовал ей много к украшенью.

Фамусов

> Не поминайте нам, уж мало ли крехтят!
> С тех пор дороги, тротуары,
> Дома и всё на новый лад.

Чацкий

> Дома новы́, но предрассудки стары.
> Порадуйтесь, не истребят
> Ни годы их, ни моды, ни пожары.

Фамусов (Чацкому)

> Эй, завяжи на память узелок;
> Просил я помолчать, не велика услуга.

(Скалозубу)

> Позвольте, батюшка. Вот-с – Чацкого, мне друга,
> Андрея Ильича покойного сынок:
> Не служит, то есть в том он пользы не находит,
> Но захоти – так был бы деловой.
> Жаль, очень жаль, он малый с головой
> И славно пишет, переводит.
> Нельзя не пожалеть, что с эдаким умом…

Чацкий

> Нельзя ли пожалеть об ком-нибудь другом?
> И похвалы мне ваши досаждают.

Фамусов

> Не я один, все так же осуждают.

Чацкий

> А судьи кто? – За древностию лет
> К свободной жизни их вражда непримирима,
> Сужденья черпают из забыты́х газет
> Времен Очаковских и покоренья Крыма;
> Всегда готовые к журьбе,
> Поют всё песнь одну и ту же,
> Не замечая об себе:
> Что старее, то хуже.
> Где, укажите нам, отечества отцы,
> Которых мы должны принять за образцы?
> Не эти ли, грабительством богаты?
> Защиту от суда в друзьях нашли, в родстве,
> Великолепные соорудя палаты,
> Где разливаются в пирах и мотовстве
> И где не воскресят клиенты-иностранцы
> Прошедшего житья подлейшие черты.
> Да и кому в Москве не зажимали рты
> Обеды, ужины и танцы?
> Не тот ли вы, к кому меня еще с пелён,
> Для замыслов каких-то непонятных,
> Дитёй возили на поклон?
> Тот Нестор негодяев знатных,
> Толпою окруженный слуг;
> Усердствуя, они в часы вина и драки
> И честь и жизнь его не раз спасали: вдруг
> На них он выменил борзые три собаки!!!
> Или вон тот еще, который для затей
> На крепостной балет согнал на многих фурах
> От матерей, отцов отторженных детей?!
> Сам погружен умом в Зефирах и в Амурах,
> Заставил всю Москву дивиться их красе!
> Но должников не согласил к отсрочке:
> Амуры и Зефиры все
> Распроданы поодиночке!!!
> Вот те, которые дожи́ли до седин!
> Вот уважать кого должны мы на безлюдьи!
> Вот наши строгие ценители и судьи!
> Теперь пускай из нас один,
> Из молодых людей, найдется – враг исканий,
> Не требуя ни мест, ни повышенья в чин,
> В науки он вперит ум, алчущий познаний;
> Или в душе его сам бог возбудит жар
> К искусствам творческим, высоким
> и прекрасным, —
> Они тотчас: разбой! пожар!
> И прослывет у них мечтателем! опасным!! —
> Мундир! один мундир! он в прежнем их быту
> Когда-то укрывал, расшитый и красивый,
> Их слабодушие, рассудка нищету;
> И нам за ними в путь счастливый!
> И в женах, дочерях – к мундиру та же страсть!
> Я сам к нему давно ль от нежности отрекся?!
> Теперь уж в это мне ребячество не впасть;
> Но кто б тогда за всеми не повлекся?
> Когда из гвардии, иные от двора
> Сюда на время приезжали, —
> Кричали женщины: ура!
> И в воздух чепчики бросали!

Фамусов (про себя)

> Уж втянет он меня в беду.

(Громко.)

> Сергей Сергеич, я пойду
> И буду ждать вас в кабинете.

(Уходит.)

### Явление 6

Скалозуб, Чацкий.
Скалозуб

> Мне нравится, при этой смете
> Искусно как коснулись вы
> Предубеждения Москвы
> К любимцам, к гвардии, к гвардейским,
> к гвардионцам;
> Их золоту, шитью дивятся будто солнцам!
> А в Первой армии когда отстали? в чем?
> Всё так прилажено, и тальи все так узки,
> И офицеров вам начтём,
> Что даже говорят, иные, по-французски.

### Явление 7

Скалозуб, Чацкий, София, Лиза.
София (бежит к окну)

> Ах! боже мой! упал, убился!

(Теряет чувства.)
Чацкий

> Кто?
> Кто это?

Скалозуб

> С кем беда?

Чацкий

> Она мертва со страху!

Скалозуб

> Да кто? откудова?

Чацкий

> Ушибся обо что?

Скалозуб

> Уж не старик ли наш дал маху?

Лиза (хлопочет около барышни)

> Кому назначено-с, не миновать судьбы:
> Молчалин на́ лошадь садился, ногу в стремя,
> А лошадь на дыбы,
> Он об землю и прямо в темя.

Скалозуб

> Поводья затянул. Ну, жалкий же ездок.
> Взглянуть, как треснулся он – грудью или в бок?

(Уходит.)

### Явление 8

Те же без Скалозуба.
Чацкий

> Помочь ей чем? Скажи скорее.

Лиза

> Там в комнате вода стоит.

(Чацкий бежит и приносит. Всё следующее – вполголоса, – до того, как София очнется.)

> Стакан налейте.

Чацкий

> Уж налит.
> Шнуровку отпусти вольнее,
> Виски ей уксусом потри,
> Опрыскивай водой. – Смотри:
> Свободнее дыханье стало.
> Повеять чем?

Лиза

> Вот опахало.

Чацкий

> Гляди в окно:
> Молчалин на ногах давно!
> Безделица ее тревожит.

Лиза

> Да-с, барышнин несчастен нрав:
> Со стороны смотреть не может,
> Как люди падают стремглав.

Чацкий

> Опрыскивай еще водою.
> Вот так. Еще. Еще.

София (с глубоким вздохом)

> Кто здесь со мною?
> Я точно как во сне.

(Торопко и громко.)

> Где он? что с ним? Скажите мне.

Чацкий

> Пускай себе сломил бы шею,
> Вас чуть было не уморил.

София

> Убийственны холодностью своею!
> Смотреть на вас, вас слушать нету сил.

Чацкий

> Прикажете мне за него терзаться?

София

> Туда бежать, там быть, помочь ему стараться.

Чацкий

> Чтоб оставались вы без помощи одне?

София

> На что вы мне?
> Да, правда, не свои беды́ – для вас забавы,
> Отец родной убейся – всё равно.

(Лизе.)

> Пойдем туда, бежим.

Лиза (отводит ее в сторону)

> Опомнитесь! куда вы?
> Он жив, здоров, смотрите здесь в окно.

(София в окошко высовывается.)
Чацкий

> Смятенье! обморок! поспешность! гнев! испуга!
> Так можно только ощущать,
> Когда лишаешься единственного друга.

София

> Сюда идут. Руки не может он поднять.

Чацкий

> Желал бы с ним убиться…

Лиза

> Для компаньи?

София

> Нет, оставайтесь при желаньи.

### Явление 9

София, Лиза, Чацкий, Скалозуб, Молчалин (с подвязанною рукою).
Скалозуб

> Воскрес и невредим, рука
> Ушибена слегка,
> И впрочем, всё фальшивая тревога.

Молчалин

> Я вас перепугал, простите ради бога.

Скалозуб

> Ну! я не знал, что будет из того
> Вам ирритация. Опро́метью вбежали. —
> Мы вздрогнули! – Вы в обморок упали,
> И что ж? – весь страх из ничего.

София (не глядя ни на кого)

> Ах! очень вижу: из пустого,
> А вся еще теперь дрожу.

Чацкий (про себя)

> С Молчалиным ни слова!

София

> Однако о себе скажу,
> Что не труслива. Так, бывает,
> Карета свалится, – подымут: я опять
> Готова сызнова скакать;
> Но всё малейшее в других меня пугает,
> Хоть нет великого несчастья от того,
> Хоть незнакомый мне, – до этого нет дела.

Чацкий (про себя)

> Прощенья просит у него,
> Что раз о ком-то пожалела!

Скалозуб

> Позвольте, расскажу вам весть:
> Княгиня Ласова какая-то здесь есть,
> Наездница, вдова, но нет примеров,
> Чтоб ездило с ней много кавалеров.
> На днях расшиблась в пух, —
> Жоке́ не поддержал, считал он, видно, мух. —
> И без того она, как слышно, неуклюжа,
> Теперь ребра недостает,
> Так для поддержки ищет мужа.

София

> Ах, Александр Андреич, вот —
> Яви́тесь вы вполне великодушны:
> К несчастью ближнего вы так неравнодушны.

Чацкий

> Да-с, это я сейчас явил
> Моим усерднейшим стараньем,
> И прысканьем, и оттираньем;
> Не знаю для кого, но вас я воскресил.

(Берет шляпу и уходит.)

### Явление 10

Те же, кроме Чацкого.
София

> Вы вечером к нам будете?

Скалозуб

> Как рано?

София

> Пораньше; съедутся домашние друзья
> Потанцовать под фортопияно, —
> Мы в трауре, так балу дать нельзя.

Скалозуб

> Явлюсь, но к батюшке зайти я обещался,
> Откланяюсь.

София

> Прощайте.

Скалозуб (жмет руку Молчалину)

> Ваш слуга.

(Уходит.)

### Явление 11

София, Лиза, Молчалин.
София

> Молчалин! как во мне рассудок цел остался!
> Ведь знаете, как жизнь мне ваша дорога!
> Зачем же ей играть, и так неосторожно?
> Скажите, что у вас с рукой?
> Не дать ли капель вам? не нужен ли покой?
> Пошлемте к доктору, пренебрегать не должно.

Молчалин

> Платком перевязал, не больно мне с тех пор.

Лиза

> Ударюсь об заклад, что вздор;
> И если б не к лицу, не нужно перевязки;
> А то не вздор, что вам не избежать огласки:
> На смех, того гляди, подымет Чацкий вас;
> И Скалозуб как свой хохол закру́тит,
> Расскажет обморок, прибавит сто прикрас;
> Шутить и он горазд, ведь нынче кто не шутит!

София

> А кем из них я дорожу?
> Хочу – люблю, хочу – скажу.
> Молчалин! будто я себя не принуждала?
> Вошли вы, слова не сказала,
> При них не смела я дохнуть,
> У вас спросить, на вас взглянуть.

Молчалин

> Нет, Софья Павловна, вы слишком откровенны.

София

> Откуда скрытность почерпнуть!
> Готова я была в окошко, к вам прыгну́ть.
> Да что мне до кого? до них? до всей вселенны?
> Смешно? – пусть шутят их; досадно? – пусть бранят.

Молчалин

> Не повредила бы нам откровенность эта.

София

> Неужто на дуэль вас вызвать захотят?

Молчалин

> Ах! злые языки страшнее пистолета.

Лиза

> Сидят они у батюшки теперь,
> Вот кабы вы порхнули в дверь
> С лицом веселым, беззаботно:
> Когда нам скажут, что хотим, —
> Куда как верится охотно!
> И Александр Андреич, – с ним
> О прежних днях, о тех проказах
> Поразвернитесь-ка в рассказах:
> Улыбочка и пара слов,
> И кто влюблен – на всё готов.

Молчалин

> Я вам советовать не смею.

(Целует ей руку.)
София

> Хотите вы?.. Пойду любезничать сквозь слез;
> Боюсь, что выдержать притворства не сумею.
> Зачем сюда бог Чацкого принес!

(Уходит.)

### Явление 12

Молчалин, Лиза.
Молчалин

> Веселое созданье ты! живое!

Лиза

> Прошу пустить, и без меня вас двое.

Молчалин

> Какое личико твое!
> Как я тебя люблю!

Лиза

> А барышню?

Молчалин

> Ее
> По должности, тебя…

(Хочет ее обнять.)
Лиза

> От скуки.
> Прошу подальше руки!

Молчалин

> Есть у меня вещицы три:
> Есть туалет, прехитрая работа —
> Снаружи зеркальцо, и зеркальцо внутри,
> Кругом всё прорезь, позолота;
> Подушечка, из бисера узор;
> И перламутровый прибор —
> Игольничек и ножинки, как милы!
> Жемчужинки, растертые в белилы!
> Помада есть для губ и для других причин,
> С духами сткляночки: резе́да и жасмин.

Лиза

> Вы знаете, что я не льщусь на интересы;
> Скажите лучше, почему
> Вы с барышней скромны, а с горнишной повесы?

Молчалин

> Сегодня болен я, обвязки не сниму;
> Приди в обед, побудь со мною;
> Я правду всю тебе открою.

(Уходит в боковую дверь.)

### Явление 13

София, Лиза.
София

> Была у батюшки, там нету никого.
> Сегодня я больна и не пойду обедать,
> Скажи Молчалину и позови его,
> Чтоб он пришел меня проведать.

(Уходит к себе.)

### Явление 14

Лиза

> Ну! люди в здешней стороне!
> Она к нему, а он ко мне,
> А я… одна лишь я любви до смерти трушу. —
> А как не полюбить буфетчика Петрушу!

Конец II действия

## Действие III

### Явление 1

Чацкий, потом София.
Чацкий

> Дождусь ее и вынужу признанье:
> Кто наконец ей мил? Молчалин! Скалозуб!
> Молчалин прежде был так глуп!..
> Жалчайшее созданье!
> Уж разве поумнел?.. А тот —
> Хрипун, удавленник, фагот,
> Созвездие манёвров и мазурки!
> Судьба любви – играть ей в жмурки,
> А мне…

Входит София.

> Вы здесь? я очень рад,
> Я этого желал.

София (про себя)

> И очень невпопад.

Чацкий

> Конечно, не меня искали?

София

> Я не искала вас.

Чацкий

> Дознаться мне нельзя ли,
> Хоть и некстати, ну́жды нет:
> Кого вы любите?

София

> Ах! боже мой! весь свет.

Чацкий

> Кто более вам мил?

София

> Есть многие, родные.

Чацкий

> Все более меня?

София

> Иные.

Чацкий

> И я чего хочу, когда всё решено?
> Мне в пе́тлю лезть, а ей смешно.

София

> Хотите ли знать истины два слова?
> Малейшая в ком странность чуть видна,
> Веселость ваша не скромна,
> У вас тотчас уж острота́ готова,
> А сами вы…

Чацкий

> Я сам? не правда ли, смешон?

София

> Да! грозный взгляд, и резкий тон,
> И этих в вас особенностей бездна;
> А над собой гроза куда не бесполезна.

Чацкий

> Я странен, а не странен кто ж?
> Тот, кто на всех глупцов похож;
> Молчалин, например…

София

> Примеры мне не новы;
> Заметно, что вы желчь на всех излить готовы;
> А я, чтоб не мешать, отсюда уклонюсь.

Чацкий (держит ее)

> Постойте же.

(В сторону.)

> Раз в жизни притворюсь.

(Громко.)

> Оставимте мы эти пренья,
> Перед Молчалиным не прав я, виноват;
> Быть может, он не то, что три года назад:
> Есть на земле такие превращенья
> Правлений, климатов, и нравов, и умов;
> Есть люди важные, слыли за дураков:
> Иной по армии, иной плохим поэтом,
> Иной… Боюсь назвать, но признаны всем светом,
> Особенно в последние года,
> Что стали умны хоть куда.
> Пускай в Молчалине ум бойкий, гений смелый,
> Но есть ли в нем та страсть? то чувство? пылкость та?
> Чтоб кроме вас ему мир целый
> Казался прах и суета?
> Чтоб сердца каждое биенье
> Любовью ускорялось к вам?
> Чтоб мыслям были всем и всем его делам
> Душою – вы, вам угожденье?..
> Сам это чувствую, сказать я не могу,
> Но что теперь во мне кипит, волнует, бесит,
> Не пожелал бы я и личному врагу,
> А он?.. смолчит и голову повесит.
> Конечно, смирен, все такие не резвы́;
> Бог знает, в нем какая тайна скрыта;
> Бог знает, за него что выдумали вы,
> Чем голова его ввек не была набита.
> Быть может, качеств ваших тьму,
> Любуясь им, вы придали ему;
> Не грешен он ни в чем, вы во сто раз грешнее.
> Нет! нет! пускай умен, час от часу умнее,
> Но вас он сто́ит ли? вот вам один вопрос.
> Чтоб равнодушнее мне понести утрату,
> Как человеку вы, который с вами взрос,
> Как другу вашему, как брату,
> Мне дайте убедиться в том;
> Потом
> От сумасшествия могу я остеречься;
> Пущусь подалее простыть, охолодеть,
> Не думать о любви, но буду я уметь
> Теряться по́ свету, забыться и развлечься.

София (про себя)

> Вот нехотя с ума свела!

(Вслух.)

> Что притворяться?
> Молчалин давеча мог без руки остаться,
> Я живо в нем участье приняла;
> А вы, случась на эту пору,
> Не позаботились расчесть,
> Что можно доброй быть ко всем и без разбору;
> Но, может, истина в догадках ваших есть,
> И горячо его беру я под защиту:
> Зачем же быть, скажу вам напрямик,
> Так невоздержну на язык?
> В презреньи к людям так нескрыту?
> Что и смирнейшему пощады нет!.. чего?
> Случись кому назвать его:
> Град колкостей и шуток ваших грянет.
> Шутить! и век шутить! как вас на это станет!

Чацкий

> Ах! боже мой! неужли я из тех,
> Которым цель всей жизни – смех?
> Мне весело, когда смешных встречаю,
> А чаще с ними я скучаю.

София

> Напрасно: это всё относится к другим,
> Молчалин вам наскучил бы едва ли,
> Когда б сошлись короче с ним.

Чацкий (с жаром)

> Зачем же вы его так коротко узнали?

София

> Я не старалась, бог нас свел.
> Смотрите, дружбу всех он в доме приобрел:
> При батюшке три года служит,
> Тот часто бе́з толку сердит,
> А он безмолвием его обезоружит,
> От доброты души простит.
> И между прочим,
> Веселостей искать бы мог;
> Ничуть: от старичков не ступит за порог;
> Мы ре́звимся, хохочем,
> Он с ними целый день засядет, рад не рад,
> Играет…

Чацкий

> Целый день играет!
> Молчит, когда его бранят!

(В сторону.)

> Она его не уважает.

София

> Конечно, нет в нем этого ума,
> Что гений для иных, а для иных чума,
> Который скор, блестящ и скоро опротивит,
> Который свет ругает наповал,
> Чтоб свет об нем хоть что-нибудь сказал;
> Да эдакий ли ум семейство осчастливит?

Чацкий

> Сатира и мораль – смысл этого всего?

(В сторону.)

> Она не ставит в грош его.

София

> Чудеснейшего свойства
> Он наконец: уступчив, скромен, тих,
> В лице ни тени беспокойства
> И на душе проступков никаких,
> Чужих и вкривь и вкось не рубит, —
> Вот я за что его люблю.

Чацкий (в сторону)

> Шалит, она его не любит.

(Вслух.)

> Докончить я вам пособлю
> Молчалина изображенье.
> Но Скалозуб? вот загляденье:
> За армию стоит горой,
> И прямизною стана,
> Лицом и голосом герой…

София

> Не моего романа.

Чацкий

> Не вашего? кто разгадает вас?

### Явление 2

Чацкий, София, Лиза.
Лиза (шепотом)

> Сударыня, за мной сейчас
> К вам Алексей Степаныч будет.

София

> Простите, надобно идти мне поскорей.

Чацкий

> Куда?

София

> К прихмахеру.

Чацкий

> Бог с ним.

София

> Щипцы простудит.

Чацкий

> Пускай себе…

София

> Нельзя, ждем на́вечер гостей.

Чацкий

> Бог с вами, остаюсь опять с моей загадкой.
> Однако дайте мне зайти, хотя украдкой,
> К вам в комнату на несколько минут;
> Там стены, воздух – всё приятно!
> Согреют, оживят, мне отдохнуть дадут
> Воспоминания об том, что невозвратно!
> Не засижусь, войду, всего минуты две,
> Потом, подумайте, член А́нглийского клуба,
> Я там дни целые пожертвую молве
> Про ум Молчалина, про душу Скалозуба.

София пожимает плечами, уходит к себе и запирается, за нею и Лиза.

### Явление 3

Чацкий, потом Молчалин.
Чацкий

> Ах! Софья! Неужли Молчалин избран ей!
> А чем не муж? Ума в нем только мало;
> Но чтоб иметь детей,
> Кому ума недоставало?
> Услужлив, скромненький, в лице румянец есть.

Входит Молчалин.

> Вон он на цыпочках и не богат словами;
> Какою ворожбой умел к ней в сердце влезть!

(Обращается к нему.)

> Нам, Алексей Степаныч, с вами
> Не удалось сказать двух слов.
> Ну, образ жизни ваш каков?
> Без горя нынче? без печали?

Молчалин

> По-прежнему-с.

Чацкий

> А прежде как живали?

Молчалин

> День за́ день, нынче как вчера.

Чацкий

> К перу от карт? и к картам от пера?
> И положённый час приливам и отливам?

Молчалин

> По мере я трудов и сил,
> С тех пор, как числюсь по Архивам,
> Три награжденья получил.

Чацкий

> Взманили почести и знатность?

Молчалин

> Нет-с, свой талант у всех…

Чацкий

> У вас?

Молчалин

> Два-с:
> Умеренность и аккуратность.

Чацкий

> Чудеснейшие два! и стоят наших всех.

Молчалин

> Вам не дались чины, по службе неуспех?

Чацкий

> Чины людьми даются,
> А люди могут обмануться.

Молчалин

> Как удивлялись мы!

Чацкий

> Какое ж диво тут?

Молчалин

> Жалели вас.

Чацкий

> Напрасный труд.

Молчалин

> Татьяна Юрьевна рассказывала что-то,
> Из Петербурга воротясь,
> С министрами про вашу связь,
> Потом разрыв…

Чацкий

> Ей почему забота?

Молчалин

> Татьяне Юрьевне!

Чацкий

> Я с нею незнаком.

Молчалин

> С Татьяной Юрьевной!!

Чацкий

> С ней век мы
> не встречались;
> Слыхал, что вздорная.

Молчалин

> Да это, полно, та ли-с?
> Татьяна Юрьевна!!! Известная, – притом
> Чиновные и должностные —
> Все ей друзья и все родные;
> К Татьяне Юрьевне хоть раз бы съездить вам.

Чацкий

> На что же?

Молчалин

> Так: частенько там
> Мы покровительство находим, где не метим.

Чацкий

> Я езжу к женщинам, да только не за этим.

Молчалин

> Как обходительна! добра! мила! проста!
> Балы дает нельзя богаче,
> От рождества и до поста,
> И летом праздники на даче.
> Ну, право, что́ бы вам в Москве у нас служить?
> И награжденья брать и весело пожить?

Чацкий

> Когда в делах – я от веселий прячусь,
> Когда дурачиться – дурачусь,
> А смешивать два эти ремесла
> Есть тьма искусников, я не из их числа.

Молчалин

> Простите, впрочем, тут не вижу преступленья;
> Вот сам Фома Фомич, знаком он вам?

Чацкий

> Ну что ж?

Молчалин

> При трех министрах был начальник отделенья,
> Переведен сюда.

Чацкий

> Хорош!
> Пустейший человек, из самых бестолковых.

Молчалин

> Как можно! слог его здесь ставят в образец!
> Читали вы?

Чацкий

> Я глупостей не чтец,
> А пуще образцовых.

Молчалин

> Нет, мне так довелось с приятностью прочесть,
> Не сочинитель я…

Чацкий

> И по всему заметно.

Молчалин

> Не смею моего сужденья произнесть.

Чацкий

> Зачем же так секретно?

Молчалин

> В мои лета не должно сметь
> Свое суждение иметь.

Чацкий

> Помилуйте, мы с вами не ребяты,
> Зачем же мнения чужие только святы?

Молчалин

> Ведь надобно ж зависеть от других.

Чацкий

> Зачем же надобно?

Молчалин

> В чинах мы небольших.

Чацкий (почти громко)

> С такими чувствами, с такой душою
> Любим!.. Обманщица смеялась надо мною!

### Явление 4

Ветер. Все двери настежь, кроме в спальню к Софии. В перспективе раскрывается ряд освещенных комнат, слуги суетятся; один из них, главный, говорит:

> Эй! Филька, Фомка, ну, ловчей!
> Столы для карт, мел, щеток и свечей!

(Стучится к Софии в дверь.)

> Скажите барышне скорее, Лизавета:
> Наталья Дмитревна, и с мужем, и к крыльцу
> Еще подъехала карета.

Расходятся, остается один Чацкий.

### Явление 5

Чацкий, Наталья Дмитриевна, молодая дама.
Наталья Дмитриевна

> Не ошибаюсь ли!.. он точно, по лицу…
> Ах! Александр Андреич, вы ли?

Чацкий

> С сомненьем смотрите от ног до головы,
> Неужли так меня три года изменили?

Наталья Дмитриевна

> Я полагала вас далёко от Москвы.
> Давно ли?

Чацкий

> Нынче лишь…

Наталья Дмитриевна

> Надолго?

Чацкий

> Как случится.
> Однако, кто, смотря на вас, не подивится?
> Полнее прежнего, похорошели страх;
> Моложе вы, свежее стали;
> Огонь, румянец, смех, игра во всех чертах.

Наталья Дмитриевна

> Я замужем.

Чацкий

> Давно бы вы сказали!

Наталья Дмитриевна

> Мой муж – прелестный муж, вот он сейчас войдет.
> Я познакомлю вас, хотите?

Чацкий

> Прошу.

Наталья Дмитриевна

> И знаю наперед,
> Что вам понравится. Взгляните и судите!

Чацкий

> Я верю, он вам муж.

Наталья Дмитриевна

> О нет-с, не потому;
> Сам по себе, по нраву, по уму.
> Платон Михайлыч мой единственный, бесценный!
> Теперь в отставке, был военный;
> И утверждают все, кто только прежде знал,
> Что с храбростью его, с талантом,
> Когда бы службу продолжал,
> Конечно, был бы он московским комендантом.

### Явление 6

Чацкий, Наталья Дмитриевна, Платон Михайлович.
Наталья Дмитриевна

> Вот мой Платон Михайлыч.

Чацкий

> Ба!
> Друг старый, мы давно знакомы, вот судьба!

Платон Михайлович

> Здорово, Чацкий, брат!

Чацкий

> Платон любезный, славно.
> Похвальный лист тебе: ведешь себя исправно.

Платон Михайлович

> Как видишь, брат:
> Московский житель и женат.

Чацкий

> Забыт шум лагерный, товарищи и братья?
> Спокоен и ленив?

Платон Михайлович

> Нет, есть-таки занятья:
> На флейте я твержу дуэт
> А-мольный…

Чацкий

> Что твердил назад тому пять лет?
> Ну, постоянный вкус в мужьях всего дороже!

Платон Михайлович

> Брат, женишься, тогда меня вспомянь!
> От скуки будешь ты свистеть одно и то же.

Чацкий

> От скуки! как? уж ты ей платишь дань?

Наталья Дмитриевна

> Платон Михайлыч мой к занятьям склонен разным,
> Которых нет теперь – к ученьям и смотрам,
> К мане́жу… иногда скучает по утрам.

Чацкий

> А кто, любезный друг, велит тебе быть праздным?
> В полк, эскадрон дадут. Ты обер или штаб?

Наталья Дмитриевна

> Платон Михайлыч мой здоровьем очень слаб.

Чацкий

> Здоровьем слаб! Давно ли?

Наталья Дмитриевна

> Всё рюматизм и головные боли.

Чацкий

> Движенья более. В деревню, в теплый край.
> Будь чаще на коне. Деревня летом – рай.

Наталья Дмитриевна

> Платон Михайлыч город любит,
> Москву; за что в глуши он дни свои погубит!

Чацкий

> Москву и город… Ты чудак!
> А помнишь прежнее?

Платон Михайлович

> Да, брат, теперь не так…

Наталья Дмитриевна

> Ах! мой дружочек!
> Здесь так свежо, что мочи нет,
> Ты распахнулся весь и расстегнул жилет.

Платон Михайлович

> Теперь, брат, я не тот…

Наталья Дмитриевна

> Послушайся разочек,
> Мой милый, застегнись скорей.

Платон Михайлович
(хладнокровно)

> Сейчас.

Наталья Дмитриевна

> Да отойди подальше от дверей,
> Сквозной там ветер дует сзади!

Платон Михайлович

> Теперь, брат, я не тот…

Наталья Дмитриевна

> Мой ангел, бога ради
> От двери дальше отойди.

Платон Михайлович
(глаза к небу)

> Ах! матушка!

Чацкий

> Ну, бог тебя суди;
> Уж, точно, стал не тот в короткое ты время;
> Не в прошлом ли году, в конце,
> В полку тебя я знал? лишь утро: ногу в стремя
> И носишься на борзом жеребце;
> Осенний ветер дуй, хоть спереди, хоть с тыла.

Платон Михайлович
(со вздохом)

> Эх! братец! славное тогда житье-то было.

### Явление 7

Те же, Князь Тугоуховский и Княгиня с шестью дочерьми.
Наталья Дмитриевна (тоненьким голоском)

> Князь Петр Ильич, княгиня! боже мой!
> Княжна Зизи! Мими!

Громкие лобызания, потом усаживаются и осматривают одна другую с головы до ног.
1-я княжна

> Какой фасон прекрасный!

2-я княжна

> Какие складочки!

1-я княжна

> Обшито бахромой.

Наталья Дмитриевна

> Нет, если б видели мой тюрлюрлю атласный!

3-я княжна

> Какой эшарп cousin мне подарил!

4-я княжна

> Ах! да, барежевый!

5-я княжна

> Ах! прелесть!

6-я княжна

> Ах! как мил!

Княгиня

> Сс! – Кто это в углу, взошли мы, поклонился?

Наталья Дмитриевна

> Приезжий, Чацкий.

Княгиня

> От-став-ной?

Наталья Дмитриевна

> Да, путешествовал, недавно воротился.

Княгиня

> И хо-ло-стой?

Наталья Дмитриевна

> Да, не женат.

Княгиня

> Князь, князь, сюда. – Живее.

Князь (к ней оборачивает слуховую трубку)

> О-хм!

Княгиня

> К нам на ́вечер, в четверг, проси скорее
> Натальи Дмитревны знакомого: вон он!

Князь

> И-хм!

(Отправляется, вьется около Чацкого и покашливает.)
Княгиня

> Вот то-то детки:
> Им бал, а батюшка таскайся на поклон;
> Танцовщики ужасно стали редки!..
> Он камер-юнкер?

Наталья Дмитриевна

> Нет.

Княгиня

> Бо-гат?

Наталья Дмитриевна

> О, нет!

Княгиня (громко, что есть мочи)

> Князь, князь! Назад!

### Явление 8

Те же и Графини Хрюмины: бабушка и внучка.
Графиня внучка

> Ах! grand’maman! Ну, кто так рано приезжает,
> Мы первые!

(Пропадает в боковую комнату.)
Княгиня

> Вот нас честит!
> Вот первая, и нас за никого считает!
> Зла, в девках целый век, уж бог ее простит.

Графиня внучка (вернувшись, направляет на Чацкого двойной лорнет)

> Мсьё Чацкий! вы в Москве! как были, всё такие?

Чацкий

> На что меняться мне?

Графиня внучка

> Вернулись холостые?

Чацкий

> На ком жениться мне?

Графиня внучка

> В чужих краях на ком?
> О! наших тьма без дальних справок
> Там женятся и нас дарят родством
> С искусницами модных лавок.

Чацкий

> Несчастные! должны ль упреки несть
> От подражательниц модисткам?
> За то, что смели предпочесть
> Оригиналы спискам?

### Явление 9

Те же и множество других гостей. Между прочими Загорецкий. Мужчины являются, шаркают, отходят в сторону, кочуют из комнаты в комнату и проч. София от себя выходит, все к ней навстречу.
Графиня внучка

> Eh! bon soir! vous voila! Jamais trop diligente,
> Vous nous donnez toujours le plaisir de l’attente.[9]

Загорецкий

> На завтрашний спектакль имеете билет?

София

> Нет.

Загорецкий

> Позвольте вам вручить, напрасно бы кто взялся
> Другой вам услужить, зато
> Куда я ни кидался!
> В контору – всё взято,
> К директору, – он мне приятель, —
> С зарей в шестом часу, и кстати ль!
> Уж с вечера никто достать не мог;
> К тому, к сему, всех сбил я с ног,
> И этот наконец похитил уже силой
> У одного, старик он хилый,
> Мне друг, известный домосед;
> Пусть дома просидит в покое.

София

> Благодарю вас за билет,
> А за старанье вдвое.

Являются еще кое-какие, тем временем Загорецкий отходит к мужчинам.
Загорецкий

> Платон Михайлыч…

Платон Михайлович

> Прочь!
> Поди ты к женщинам, лги им и их морочь;
> Я правду об тебе порасскажу такую,
> Что хуже всякой лжи. Вот, брат,

(Чацкому.)

> рекомендую!
> Как эдаких людей учтивее зовут?
> Нежнее? – человек он светский,
> Отъявленный мошенник, плут:
> Антон Антоныч Загорецкий.
> При нем остерегись: переносить горазд,
> И в карты не садись: продаст.

Загорецкий

> Оригинал! брюзглив, а без малейшей злобы.

Чацкий

> И оскорбляться вам смешно бы,
> Окроме честности есть множество отрад:
> Ругают здесь, а там благодарят.

Платон Михайлович

> Ох, нет, братец! у нас ругают
> Везде, а всюду принимают.
> Загорецкий мешается в толпу.

### Явление 10

Те же и Хлёстова.
Хлёстова

> Легко ли в шестьдесят пять лет
> Тащиться мне к тебе, племянница?.. – Мученье!
> Час битый ехала с Покровки, силы нет;
> Ночь – светопреставленье!
> От скуки я взяла с собой
> Арапку-девку да собачку; —
> Вели их накормить, ужо, дружочек мой,
> От ужина сошли подачку.
> Княгиня, здравствуйте!

(Села.)

> Ну, Софьюшка, мой друг,
> Какая у меня арапка для услуг:
> Курчавая! горбом лопатки!
> Сердитая! все ко́шачьи ухватки!
> Да как черна! да как страшна!
> Ведь создал же господь такое племя!
> Чорт сущий; в девичей она;
> Позвать ли?

София

> Нет-с, в другое время.

Хлёстова

> Представь: их как зверей выводят напоказ…
> Я слышала, там… город есть турецкий…
> А знаешь ли, кто мне припас? —
> Антон Антоныч Загорецкий.
> Загорецкий выставляется вперед.
> Лгунишка он, картежник, вор.
> Загорецкий исчезает.
> Я от него было и двери на запор;
> Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье
> Двоих ара́пченков на ярмарке достал;
> Купил, он говорит, чай, в карты сплутовал;
> А мне подарочек, дай бог ему здоровье!

Чацкий
(с хохотом Платону Михайловичу)

> Не поздоровится от эдаких похвал,
> И Загорецкий сам не выдержал, пропал.

Хлёстова

> Кто этот весельчак? Из звания какого?

София

> Вон этот? Чацкий.

Хлёстова

> Ну? а что нашел смешного?
> Чему он рад? Какой тут смех?
> Над старостью смеяться грех.
> Я помню, ты дитёй с ним часто танцовала,
> Я за уши его дирала, только мало.

### Явление 11

Те же и Фамусов.
Фамусов (громогласно)

> Ждем князя Пётра Ильича,
> А князь уж здесь! А я забился там, в портретной.
> Где Скалозуб Сергей Сергеич? а?
> Нет, кажется, что нет. – Он человек заметный —
> Сергей Сергеич Скалозуб.

Хлёстова

> Творец мой! оглушил звончее всяких труб!

### Явление 12

Те же и Скалозуб, потом Молчалин.
Фамусов

> Сергей Сергеич, запоздали;
> А мы вас ждали, ждали, ждали.

(Подводит к Хлёстовой.)

> Моя невестушка, которой уж давно
> Об вас говорено.

Хлёстова (сидя)

> Вы прежде были здесь… в полку… в том…
> в гренадерском?

Скалозуб (басом)

> В его высочества, хотите вы сказать,
> Ново-зомлянском мушкетерском.

Хлёстова

> Не мастерица я полки-та различать.

Скалозуб

> А форменные есть отлички:
> В мундирах выпушки, погончики, петлички.

Фамусов

> Пойдемте, батюшка, там вас я насмешу,
> Курьезный вист у нас. За нами, князь! прошу.

(Его и князя уводит с собою.)
Хлёстова (Софии)

> Ух! я точнёхонько избавилась от петли;
> Ведь полоумный твой отец:
> Дался ему трех сажень удалец, —
> Знакомит, не спросясь, приятно ли нам, нет ли?

Молчалин (подает ей карту)

> Я вашу партию составил: мосьё Кок,
> Фома Фомич и я.

Хлёстова

> Спасибо, мой дружок.

(Встает.)
Молчалин

> Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более наперстка,
> Я гладил всё его: как шелковая шерстка!

Хлёстова

> Спасибо, мой родной.

(Уходит, за ней Молчалин и многие другие.)

### Явление 13

Чацкий, София и несколько посторонних, которые в продолжении расходятся.
Чацкий

> Ну! тучу разогнал…

София

> Нельзя ль не продолжать?

Чацкий

> Чем вас я напугал?
> За то, что он смягчил разгневанную гостью,
> Хотел я похвалить.

София

> А кончили бы злостью.

Чацкий

> Сказать вам, что́ я думал? Вот:
> Старушки все – народ сердитый;
> Не худо, чтоб при них услужник знаменитый
> Тут был, как громовой отвод.
> Молчалин! – Кто другой так мирно всё уладит!
> Там моську вовремя погладит,
> Тут в пору карточку вотрет,
> В нем Загорецкий не умрет!..
> Вы давеча его мне исчисляли свойства,
> Но многие забыли? – да?

(Уходит.)

### Явление 14

София, потом Г. N.
София (про себя)

> Ах! этот человек всегда
> Причиной мне ужасного расстройства!
> Унизить рад, кольнуть; завистлив, горд и зол!

Г. N. (подходит)

> Вы в размышленьи.

София

> Об Чацком.

Г. N.

> Как его нашли по возвращеньи?

София

> Он не в своем уме.

Г. N.

> Ужли с ума сошел?

София (помолчавши)

> Не то чтобы совсем…

Г. N.

> Однако есть приметы?

София
(смотрит на него пристально)

> Мне кажется.

Г. N.

> Как можно, в эти леты!

София

> Как быть!

(В сторону.)

> Готов он верить!
> А, Чацкий! Любите вы всех в шуты рядить,
> Угодно ль на себе примерить?

(Уходит.)

### Явление 15

Г. N., потом Г. D.
Г. N.

> С ума сошел!.. Ей кажется!.. вот на!
> Недаром? Стало быть… с чего б взяла она!
> Ты слышал?

Г. D.

> Что?

Г. N.

> Об Чацком?

Г. D.

> Что такое?

Г. N.

> С ума сошел!

Г. D.

> Пустое.

Г. N.

> Не я сказал, другие говорят.

Г. D.

> А ты расславить это рад?

Г. N.

> Пойду, осведомлюсь; чай, кто-нибудь да знает.

(Уходит.)

### Явление 16

Г. D., потом Загорецкий.
Г. D.

> Верь болтуну!
> Услышит вздор и тотчас повторяет!
> Ты знаешь ли об Чацком?

Загорецкий

> Ну?

Г. D.

> С ума сошел!

Загорецкий

> А, знаю, помню, слышал,
> Как мне не знать? примерный случай вышел;
> Его в безумные упрятал дядя-плут…
> Схватили, в желтый дом, и на́ цепь посадили.

Г. D.

> Помилуй, он сейчас здесь в комнате был, тут.

Загорецкий

> Так с цепи, стало быть, спустили.

Г. D.

> Ну, милый друг, с тобой не надобно газет,
> Пойду-ка я, расправлю крылья,
> У всех повыспрошу; однако – чур! – секрет.

### Явление 17

Загорецкий, потом Графиня внучка.
Загорецкий

> Который Чацкий тут? – Известная фамилья.
> С каким-то Чацким я когда-то был знаком. —
> Вы слышали об нем?

Графиня внучка

> Об ком?

Загорецкий

> Об Чацком, он сейчас здесь в комнате был.

Графиня внучка

> Знаю.
> Я говорила с ним.

Загорецкий

> Так я вас поздравляю:
> Он сумасшедший…

Графиня внучка

> Что?

Загорецкий

> Да, он сошел с ума.

Графиня внучка

> Представьте, я заметила сама;
> И хоть пари держать, со мной в одно вы слово.

### Явление 18

Те же и Графиня бабушка.
Графиня внучка

> Ah! grand’maman, вот чудеса! вот ново!
> Вы не слыхали здешних бед?
> Послушайте. Вот прелести! вот мило!..

Графиня бабушка

> Мой труг, мне уши залошило;
> Скаши покромче…

Графиня внучка

> Время нет!

(Указывает на Загорецкого.)

> Il vous dira toute l’histoire…[10]
> Пойду, спрошу…

(Уходит.)

### Явление 19

Загорецкий, Графиня бабушка.
Графиня бабушка

> Что? что? уж нет ли здесь пошара?

Загорецкий

> Нет, Чацкий произвел всю эту кутерьму.

Графиня бабушка

> Как, Чацкого? кто свел в тюрьму?

Загорецкий

> В горах изранен в лоб, сошел с ума от раны.

Графиня бабушка

> Что? к фармазонам в клоб? Пошел он в пусурманы?

Загорецкий

> Ее не вразумишь.

(Уходит.)
Графиня бабушка

> Антон Антоныч! Ах!
> И он пешит, все в страхе, впопыхах.

### Явление 20

Графиня бабушка и Князь Тугоуховский.
Графиня бабушка.

> Князь, князь! ох, этот князь, по палам, сам чуть
> тышит!
> Князь, слышали?

Князь

> А-хм?

Графиня бабушка

> Он ничего не слышит!
> Хоть, мошет, видели, здесь полицмейстер пыл?

Князь

> Э-хм?

Графиня бабушка

> В тюрьму-та, князь, кто Чацкого схватил?

Князь

> И-хм?

Графиня бабушка

> Тесак ему да ранец,
> В солтаты! Шутка ли! переменил закон!

Князь

> У-хм?

Графиня бабушка

> Да!.. в пусурманах он!
> Ах! окаянный волтерьянец!
> Что? а? глух, мой отец; достаньте свой рожок.
> Ох! глухота большой порок.

### Явление 21

Те же и Xлёстова, София, Молчалин, Платон Михайлович, Наталья Дмитриевна, Графиня внучка, Княгиня с дочерьми, Загорецкий, Скалозуб, потом Фамусов и многие другие.
Хлёстова

> С ума сошел! прошу покорно!
> Да невзначай! да как проворно!
> Ты, Софья, слышала?

Платон Михайлович

> Кто первый разгласил?

Наталья Дмитриевна

> Ах, друг мой, все!

Платон Михайлович

> Ну, все, так верить поневоле,
> А мне сомнительно.

Фамусов (входя)

> О чем? о Чацком, что ли?
> Чего сомнительно? Я первый, я открыл!
> Давно дивлюсь я, как никто его не свяжет!
> Попробуй о властях, и нивесть что наскажет!
> Чуть низко поклонись, согнись-ка кто кольцом,
> Хоть пред монаршиим лицом,
> Так назовет он подлецом!..

Хлёстова

> Туда же из смешливых;
> Сказала что-то я – он начал хохотать.

Молчалин

> Мне отсоветовал в Москве служить в Архивах.

Графиня внучка

> Меня модисткою изволил величать!

Наталья Дмитриевна

> А мужу моему совет дал жить в деревне.

Загорецкий

> Безумный по всему.

Графиня внучка

> Я видела из глаз.

Фамусов

> По матери пошел, по Анне Алексевне;
> Покойница с ума сходила восемь раз.

Xлёстова

> На свете дивные бывают приключенья!
> В его лета с ума спрыгну́л!
> Чай, пил не по летам.

Княгиня

> О! верно…

Графиня внучка

> Без сомненья.

Хлёстова

> Шампанское стаканами тянул.

Наталья Дмитриевна

> Бутылками-с, и пребольшими.

Загорецкий (с жаром)

> Нет-с, бочками сороковыми.

Фамусов

> Ну вот! великая беда,
> Что выпьет лишнее мужчина!
> Ученье – вот чума, ученость – вот причина,
> Что нынче, пуще, чем когда,
> Безумных развелось людей, и дел, и мнений.

Хлёстова

> И впрямь с ума сойдешь от этих, от одних
> От пансионов, школ, лицеев, как бишь их,
> Да от ланкарточных взаимных обучений.

Княгиня

> Нет, в Петербурге институт
> Пе-да-го-гический, так, кажется, зовут:
> Там упражняются в расколах и в безверьи
> Профессоры!! – у них учился наш родня
> И вышел! хоть сейчас в аптеку, в подмастерьи.
> От женщин бегает, и даже от меня!
> Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник,
> Князь Федор, мой племянник.

Скалозуб

> Я вас обрадую: всеобщая молва,
> Что есть проэкт насчет лицеев, школ, гимназий;
> Там будут лишь учить по-нашему: раз, два;
> А книги сохранят так: для больших оказий.

Фамусов

> Сергей Сергеич, нет! Уж коли зло пресечь:
> Забрать все книги бы да сжечь.

Загорецкий (с кротостию)

> Нет-с, книги книгам рознь. А если б, между нами,
> Был ценсором назначен я,
> На басни бы налег; ох! басни – смерть моя!
> Насмешки вечные над львами! над орлами!
> Кто что ни говори:
> Хотя животные, а всё-таки цари.

Хлёстова

> Отцы мои, уж кто в уме расстроен,
> Так всё равно, от книг ли, от питья ль;
> А Чацкого мне жаль.
> По-христиански так; он жалости достоин;
> Был острый человек, имел душ сотни три.

Фамусов

> Четыре.

Хлёстова

> Три, сударь.

Фамусов

> Четыреста.

Хлёстова

> Нет! триста.

Фамусов

> В моем календаре…

Хлёстова

> Всё врут календари.

Фамусов

> Как раз четыреста, ох! спорить голосиста!

Хлёстова

> Нет! триста! – уж чужих имений мне не знать!

Фамусов

> Четыреста, прошу понять.

Хлёстова

> Нет! триста, триста, триста.

### Явление 22

Те же все и Чацкий.
Наталья Дмитриевна

> Вот он.

Графиня внучка

> Шш!

Все

> Шш!

(Пятятся от него в противную сторону.)
Хлёстова

> Ну, как с безумных глаз
> Затеет драться он, потребует к разделке!

Фамусов

> О господи! помилуй грешных нас!

(Опасливо.)

> Любезнейший! Ты не в своей тарелке.
> С дороги нужен сон. Дай пульс. Ты нездоров.

Чацкий

> Да, мочи нет: мильон терзаний
> Груди́ от дружеских тисков,
> Ногам от шарканья, ушам от восклицаний,
> А пуще голове от всяких пустяков.

(Подходит к Софье.)

> Душа здесь у меня каким-то горем сжата,
> И в многолюдстве я потерян, сам не свой.
> Нет! недоволен я Москвой.

Хлёстова

> Москва, вишь, виновата.

Фамусов

> Подальше от него.

(Делает знак Софии.)

> Гм, Софья! – Не глядит!

София (Чацкому)

> Скажите, что вас так гневит?

Чацкий

> В той комнате незначащая встреча:
> Французик из Бордо, надсаживая грудь,
> Собрал вокруг себя род веча
> И сказывал, как снаряжался в путь
> В Россию, к варварам, со страхом и слезами;
> Приехал – и нашел, что ласкам нет конца;
> Ни звука русского, ни русского лица
> Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;
> Своя провинция. – Посмотришь, вечерком
> Он чувствует себя здесь маленьким царьком;
> Такой же толк у дам, такие же наряды…
> Он рад, но мы не рады.
> Умолк. И тут со всех сторон
> Тоска, и оханье, и стон.
> Ах! Франция! Нет в мире лучше края! —
> Решили две княжны, сестрицы, повторяя
> Урок, который им из детства натвержён.
> Куда деваться от княжон! —
> Я одаль воссылал желанья
> Смиренные, однако вслух,
> Чтоб истребил господь нечистый этот дух
> Пустого, рабского, слепого подражанья;
> Чтоб искру заронил он в ком-нибудь с душой,
> Кто мог бы словом и примером
> Нас удержать, как крепкою вожжой,
> От жалкой тошноты по стороне чужой.
> Пускай меня отъявят старовером,
> Но хуже для меня наш Север во сто крат
> С тех пор, как отдал всё в обмен на новый лад —
> И нравы, и язык, и старину святую,
> И величавую одежду на другую
> По шутовскому образцу:
> Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем,
> Рассудку вопреки, наперекор стихиям;
> Движенья связаны, и не краса лицу;
> Смешные, бритые, седые подбородки!
> Как платья, волосы, так и умы коротки!..
> Ах! если рождены мы всё перенимать,
> Хоть у китайцев бы нам несколько занять
> Премудрого у них незнанья иноземцев.
> Воскреснем ли когда от чужевластья мод?
> Чтоб умный, бодрый наш народ
> Хотя по языку нас не считал за немцев.
> «Как европейское поставить в параллель
> С национальным? – странно что-то!
> Ну как перевести мадам и мадмуазель?
> Ужли сударыня!!» – забормотал мне кто-то…
> Вообразите, тут у всех
> На мой же счет поднялся смех.
> «Сударыня! Ха! ха! ха! ха! прекрасно!
> Сударыня! Ха! ха! ха! ха! ужасно!!» —
> Я, рассердясь и жизнь кляня,
> Готовил им ответ громовый;
> Но все оставили меня. —
> Вот случай вам со мною, он не новый;
> Москва и Петербург – во всей России то,
> Что человек из города Бордо,
> Лишь рот открыл, имеет счастье
> Во всех княжон вселять участье;
> И в Петербурге и в Москве,
> Кто недруг выписных лиц, вычур, слов кудрявых,
> В чьей, по несчастью, голове
> Пять, шесть найдется мыслей здравых,
> И он осмелится их гласно объявлять, —
> Глядь…

(Оглядывается, все в вальсе кружатся с величайшим усердием. Старики разбрелись к карточным столам.)
Конец III действия

## Действие IV

У Фамусова в доме парадные сени; большая лестница из второго жилья, к которой примыкают многие побочные из антресолей; внизу справа (от действующих лиц) выход на крыльцо и швейцарская ложа; слева, на одном же плане, комната Молчалина.
Ночь. Слабое освещение. Лакеи иные суетятся, иные спят в ожидании господ своих.

### Явление 1

Графиня бабушка, Графиня внучка, впереди их Лакей.
Лакей

> Графини Хрюминой карета.

Графиня внучка
(покуда ее укутывают)

> Ну бал! Ну Фамусов! умел гостей назвать!
> Какие-то уроды с того света,
> И не с кем говорить, и не с кем танцовать.

Графиня бабушка

> Поетем, матушка, мне прафо не под силу,
> Когда-нибуть я с пала та в могилу.

(Обе уезжают.)

### Явление 2

Платон Михайлович и Наталья Дмитриевна. Один Лакей около их хлопочет, другой у подъезда кричит:

> Карета Горича.

Наталья Дмитриевна

> Мой ангел, жизнь моя,
> Бесценный, душечка, Попош, что́ так уныло?

(Целует мужа в лоб.)

> Признайся, весело у Фамусовых было.

Платон Михайлович

> Наташа-матушка, дремлю на ба́лах я,
> До них смертельный неохотник,
> А не противлюсь, твой работник,
> Дежурю за́ полночь, подчас
> Тебе в угодность, как ни грустно,
> Пускаюсь по команде в пляс.

Наталья Дмитриевна

> Ты притворяешься, и очень неискусно;
> Охота смертная прослыть за старика.

(Уходит с лакеем.)
Платон Михайлович (хладнокровно)

> Бал вещь хорошая, неволя-то горька;
> И кто жениться нас неволит!
> Ведь сказано ж, иному на роду…

Лакей (с крыльца)

> В карете барыня-с, и гневаться изволит.

Платон Михайлович (со вздохом)

> Иду, иду.

(Уезжает.)

### Явление 3

Чацкий и Лакей его впереди.
Чацкий

> Кричи, чтобы скорее подавали.

Лакей уходит.

> Ну вот и день прошел, и с ним
> Все призраки, весь чад и дым
> Надежд, которые мне душу наполняли.
> Чего я ждал? что думал здесь найти?
> Где прелесть эта встреч? участье в ком живое?
> Крик! радость! обнялись! – Пустое.
> В повозке так-то на пути
> Необозримою равниной, сидя праздно,
> Всё что-то видно впереди
> Светло, синё, разнообразно;
> И едешь час, и два, день целый; вот резво́
> Домчались к отдыху; ночлег: куда ни взглянешь,
> Всё та же гладь и степь, и пусто, и мертво…
> Досадно, мочи нет, чем больше думать станешь.

Лакей возвращается.

> Готово?

Лакей

> Кучера-с нигде, вишь, не найдут.

Чацкий

> Пошел, ищи, не ночевать же тут.

Лакей опять уходит.

### Явление 4

Чацкий, Репетилов (вбегает с крыльца, при самом входе падает со всех ног и поспешно оправляется).
Репетилов

> Тьфу! оплошал. – Ах, мой создатель!
> Дай протереть глаза; откудова? приятель!..
> Сердечный друг! Любезный друг! Mon cher![11]
> Вот фарсы мне как часто были петы,
> Что пустомеля я, что глуп, что суевер,
> Что у меня на всё предчувствия, приметы;
> Сейчас… растолковать прошу,
> Как будто знал, сюда спешу,
> Хвать, об порог задел ногою
> И растянулся во весь рост.
> Пожалуй смейся надо мною,
> Что Репетилов врет, что Репетилов прост,
> А у меня к тебе влеченье, род недуга,
> Любовь какая-то и страсть,
> Готов я душу прозакласть,
> Что в мире не найдешь себе такого друга,
> Такого верного, ей-ей;
> Пускай лишусь жены, детей,
> Оставлен буду целым светом,
> Пускай умру на месте этом,
> И разразит меня господь…

Чацкий

> Да полно вздор молоть.

Репетилов

> Не любишь ты меня, естественное дело:
> С другими я и так и сяк,
> С тобою говорю несмело,
> Я жалок, я смешон, я неуч, я дурак.

Чацкий

> Вот странное уничиженье!

Репетилов

> Ругай меня, я сам кляну свое рожденье,
> Когда подумаю, как время убивал!
> Скажи, который час?

Чацкий

> Час ехать спать ложиться;
> Коли явился ты на бал,
> Так можешь воротиться.

Репетилов

> Что́ бал? братец, где мы всю ночь до бела дня,
> В приличьях скованы, не вырвемся из ига,
> Читал ли ты? есть книга…

Чацкий

> А ты читал? задача для меня,
> Ты Репетилов ли?

Репетилов

> Зови меня вандалом:
> Я это имя заслужил.
> Людьми пустыми дорожил!
> Сам бредил целый век обедом или балом!
> Об детях забывал! обманывал жену!
> Играл! проигрывал! в опеку взят указом!
> Танцо́вщицу держал! и не одну:
> Трех разом!
> Пил мертвую! не спал ночей по девяти!
> Всё отвергал: законы! совесть! веру!

Чацкий

> Послушай! ври, да знай же меру;
> Есть от чего в отчаянье придти.

Репетилов

> Поздравь меня, теперь с людьми я знаюсь
> С умнейшими!! – всю ночь не рыщу напролет.

Чацкий

> Вот нынче, например?

Репетилов

> Что́ ночь одна, – не в счет,
> Зато спроси, где был?

Чацкий

> И сам я догадаюсь.
> Чай, в клубе?

Репетилов

> В А́нглийском. Чтоб исповедь начать:
> Из шумного я заседанья.
> Пожало-ста молчи, я слово дал молчать;
> У нас есть общество и тайные собранья
> По четвергам. Секретнейший союз…

Чацкий

> Ах! я, братец, боюсь.
> Как? в клубе?

Репетилов

> Именно.

Чацкий

> Вот меры чрезвычайны,
> Чтоб вза́шеи прогнать и вас, и ваши тайны.

Репетилов

> Напрасно страх тебя берет,
> Вслух, громко говорим, никто не разберет.
> Я сам, как схватятся о камерах, присяжных,
> О Бейроне, ну о матерьях важных,
> Частенько слушаю, не разжимая губ;
> Мне не под силу, брат, и чувствую, что глуп.
> Ах! Alexandre! у нас тебя недоставало;
> Послушай, миленький, потешь меня хоть мало;
> Поедем-ка сейчас; мы, благо, на ходу;
> С какими я тебя сведу
> Людьми!!!.. уж на меня нисколько не похожи,
> Что за люди, mon cher! Сок умной молодежи!

Чацкий

> Бог с ними и с тобой. Куда я поскачу?
> Зачем? в глухую ночь? Домой, я спать хочу.

Репетилов

> Э! брось! кто нынчо спит? Ну полно, без прелюдий,
> Решись, а мы!.. у нас… решительные люди,
> Горячих дюжина голов!
> Кричим – подумаешь, что сотни голосов!..

Чацкий

> Да из чего беснуетесь вы столько?

Репетилов

> Шумим, братец, шумим.

Чацкий

> Шумите вы? и только?

Репетилов

> Не место объяснять теперь и недосуг,
> Но государственное дело:
> Оно, вот видишь, не созрело,
> Нельзя же вдруг.
> Что за люди! mon cher! Без дальних я историй
> Скажу тебе: во-первых, князь Григорий!!
> Чудак единственный! нас со́ смеху морит!
> Век с англичанами, вся а́нглийская складка,
> И так же он сквозь зубы говорит,
> И так же коротко обстрижен для порядка.
> Ты не знаком? о! познакомься с ним.
> Другой – Воркулов Евдоким;
> Ты не слыхал, как он поет? о! диво!
> Послушай, милый, особливо
> Есть у него любимое одно:
> «А! нон лашьяр ми, но, но, но».[12]
> Еще у нас два брата:
> Левон и Боринька, чудесные ребята!
> Об них не знаешь, что сказать;
> Но если гения прикажете назвать:
> Удушьев Ипполит Маркелыч!!!
> Ты сочинения его
> Читал ли что-нибудь? хоть мелочь?
> Прочти, братец, да он не пишет ничего;
> Вот эдаких людей бы сечь-то
> И приговаривать: писать, писать, писать;
> В журналах можешь ты, однако, отыскать
> Его отрывок, взгляд и нечто.
> Об чем бишь нечто? – обо всем;
> Всё знает, мы его на черный день пасем.
> Но голова у нас, какой в России нету,
> Не надо называть, узнаешь по портрету:
> Ночной разбойник, дуэлист,
> В Камчатку сослан был, вернулся алеутом
> И крепко на руку нечист;
> Да умный человек не может быть не плу́том.
> Когда ж об честности высокой говорит,
> Каким-то демоном внушаем:
> Глаза в крови, лицо горит,
> Сам плачет, и мы все рыдаем.
> Вот люди, есть ли им подобные? Навряд…
> Ну, между ими я, конечно, зауряд,
> Немножко поотстал, ленив, подумать ужас!
> Однако ж я, когда, умишком понатужась,
> Засяду, часу не сижу,
> И как-то невзначай, вдруг каламбур рожу.
> Другие у меня мысль эту же подцепят,
> И вшестером, глядь, водевильчик слепят,
> Другие шестеро на музыку кладут,
> Другие хлопают, когда его дают.
> Брат, смейся, а что любо, любо:
> Способностями бог меня не наградил,
> Дал сердце доброе, вот чем я людям мил,
> Совру – простят…

Лакей (у подъезда)

> Карета Скалозуба.

Репетилов

> Чья?

### Явление 5

Те же и Скалозуб, спускается с лестницы.
Репетилов (к нему навстречу)

> Ах! Скалозуб, душа моя,
> Постой, куда же? сделай дружбу.

(Душит его в объятиях.)
Чацкий

> Куда деваться мне от них!

(Входит в швейцарскую.)
Репетилов (Скалозубу)

> Слух об тебе давно затих,
> Сказали, что ты в полк отправился на службу,
> Знакомы вы?

(Ищет Чацкого глазами.)

> Упрямец! ускакал!
> Нет ну́жды, я тебя нечаянно сыскал,
> И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок:
> У князь-Григория теперь народу тьма,
> Увидишь человек нас сорок,
> Фу! сколько, братец, там ума!
> Всю ночь толкуют, не наскучат,
> Во-первых, напоят шампанским на убой,
> А во-вторых, таким вещам научат,
> Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.

Скалозуб

> Избавь. Ученостью меня не обморочишь,
> Скликай других, а если хочешь,
> Я князь-Григорию и вам
> Фельдфебеля в Волтеры дам,
> Он в три шеренги вас построит,
> А пикнете, так мигом успокоит.

Репетилов

> Всё служба на уме! Mon cher, гляди сюда:
> И я в чины бы лез, да неудачи встретил,
> Как, может быть, никто и никогда;
> По статской я служил, тогда
> Барон фон Клоц в министры метил,
> А я —
> К нему в зятья.
> Шел напрямик без дальней думы,
> С его женой и с ним пускался в реверси,
> Ему и ей какие суммы
> Спустил, что боже упаси!
> Он на Фонтанке жил, я возле дом построил,
> С колоннами! огромный! сколько стоил!
> Женился наконец на дочери его,
> Приданого взял – шиш, по службе – ничего.
> Тесть немец, а что проку? —
> Боялся, видишь, он упреку
> За слабость будто бы к родне!
> Боялся, прах его возьми, да легче ль мне?
> Секретари его все хамы, все продажны,
> Людишки, пишущая тварь,
> Все вышли в знать, все нынче важны,
> Гляди-ка в адрес-календарь.
> Тьфу! служба и чины, кресты – души мытарства,
> Лахмотьев Алексей чудесно говорит,
> Что радикальные потребны тут лекарства,
> Желудок дольше не варит.

(Останавливается, увидя, что Загорецкий заступил место Скалозуба, который покудова уехал.)

### Явление 6

Репетилов, Загорецкий.
Загорецкий

> Извольте продолжать, вам искренно признаюсь,
> Такой же я, как вы, ужасный либерал!
> И от того, что прям и смело объясняюсь,
> Куда как много потерял!..

Репетилов (с досадой)

> Все врознь, не говоря ни слова;
> Чуть и́з виду один, гляди уж нет другого.
> Был Чацкий, вдруг исчез, потом и Скалозуб.

Загорецкий

> Как думаете вы об Чацком?

Репетилов

> Он не глуп,
> Сейчас столкнулись мы, тут всякие турусы,
> И дельный разговор зашел про водевиль.
> Да! водевиль есть вещь, а прочее всё гиль.
> Мы с ним… у нас… одни и те же вкусы.

Загорецкий

> А вы заметили, что он
> В уме сурьезно поврежден?

Репетилов

> Какая чепуха!

Загорецкий

> Об нем все этой веры.

Репетилов

> Вранье.

Загорецкий

> Спросите всех.

Репетилов

> Химеры.

Загорецкий

> А кстати, вот князь Петр Ильич,
> Княгиня и с княжнами.

Репетилов

> Дичь.

### Явление 7

Репетилов, Загорецкий, Князь и Княгиня с шестью дочерями, немного погодя Хлёстова спускается с парадной лестницы, Молчалин ведет ее под руку. Лакеи в суетах.
Загорецкий

> Княжны́, пожалуйте, скажите ваше мненье,
> Безумный Чацкий или нет?

1-я княжна

> Какое ж в этом есть сомненье?

2-я княжна

> Про это знает целый свет.

3-я княжна

> Дрянские, Хворовы, Варлянские, Скачковы.

4-я княжна

> Ах! вести старые, кому они новы́?

5-я княжна

> Кто сомневается?

Загорецкий

> Да вот не верит…

6-я княжна

> Вы!

Все вместе

> Мсьё Репетилов! Вы! Мсьё Репетилов! что вы!
> Да как вы! Можно ль против всех!
> Да почему вы? стыд и смех.

Репетилов (затыкает себе уши)

> Простите, я не знал, что это слишком гласно.

Княгиня

> Еще не гласно бы, с ним говорить опасно,
> Давно бы запереть пора,
> Послушать, так его мизинец
> Умнее всех, и даже князь-Петра!
> Я думаю, он просто якобинец,
> Ваш Чацкий!!!.. Едемте. Князь, ты везти бы мог
> Катишь или Зизи, мы сядем в шестиместной.

Хлёстова (с лестницы)

> Княгиня, карточный должок.

Княгиня

> За мною, матушка.

Все (друг к другу)

> Прощайте.

Княжеская фамилия уезжает и Загорецкий тоже.

### Явление 8

Репетилов, Хлёстова, Молчалин.
Репетилов

> Царь небесный!
> Амфиса Ниловна! Ах! Чацкий! бедный! вот!
> Что наш высокий ум! и тысяча забот!
> Скажите, из чего на свете мы хлопочем!

Хлёстова

> Так бог ему судил; а впрочем,
> Полечат, вылечат авось;
> А ты, мой батюшка, неисцелим, хоть брось.
> Изволил вовремя явиться! —
> Молчалин, вон чуланчик твой,
> Не нужны проводы, поди, господь с тобой.

Молчалин уходит к себе в комнату.

> Прощайте, батюшка; пора перебеситься.

(Уезжает.)

### Явление 9

Репетилов со своим лакеем.
Репетилов

> Куда теперь направить путь?
> А дело уж идет к рассвету.
> Поди, сажай меня в карету,
> Вези куда-нибудь.

(Уезжает.)

### Явление 10

Последняя лампа гаснет.
Чацкий (выходит из швейцарской)

> Что это? слышал ли моими я ушами!
> Не смех, а явно злость. Какими чудесами,
> Через какое колдовство
> Нелепость обо мне все в голос повторяют!
> И для иных как словно торжество,
> Другие будто сострадают…
> О! если б кто в людей проник:
> Что хуже в них? душа или язык?
> Чье это сочиненье!
> Поверили глупцы, другим передают,
> Старухи вмиг тревогу бьют —
> И вот общественное мненье!
> И вот та родина… Нет, в нынешний приезд,
> Я вижу, что она мне скоро надоест.
> А Софья знает ли? – Конечно, рассказали,
> Она не то чтобы мне именно во вред
> Потешилась, и правда или нет —
> Ей всё равно, другой ли, я ли,
> Никем по совести она не дорожит.
> Но этот обморок, беспамятство откуда?? —
> Нерв избалованность, причуда, —
> Возбу́дит малость их, и малость утишит, —
> Я признаком почел живых страстей. – Ни крошки:
> Она, конечно бы, лишилась так же сил,
> Когда бы кто-нибудь ступил
> На хвост собачки или кошки.

София
(над лестницей во втором этаже, со свечкою)

> Молчалин, вы?

(Поспешно опять дверь припирает.)
Чацкий

> Она! она сама!
> Ах! голова горит, вся кровь моя в волненьи.
> Явилась! нет ее! неу́жели в виденьи?
> Не впрямь ли я сошел с ума?
> К необычайности я точно приготовлен;
> Но не виденье тут, свиданья час условлен.
> К чему обманывать себя мне самого?
> Звала Молчалина, вот комната его.

Лакей его (с крыльца)

> Каре…

Чацкий

> Сс!..

(Выталкивает его вон.)

> Буду здесь, и не смыкаю глазу
> Хоть до утра. Уж коли горе пить,
> Так лучше сразу,
> Чем медлить, – а беды медленьем не избыть.
> Дверь отворяется.

(Прячется за колонну.)

### Явление 11

Чацкий спрятан, Лиза со свечкой.
Лиза

> Ах! мочи нет! робею.
> В пустые сени! в ночь! боишься домовых,
> Боишься и людей живых.
> Мучительница-барышня, бог с нею.
> И Чацкий, как бельмо в глазу;
> Вишь, показался ей он где-то здесь, внизу.

(Осматривается.)

> Да! как же! по сеням бродить ему охота!
> Он, чай, давно уж за ворота,
> Любовь на завтра поберег,
> Домой, и спать залег.
> Однако велено к сердечному толкнуться.

(Стучится к Молчалину.)

> Послушайте-с. Извольте-ка проснуться.
> Вас кличет барышня, вас барышня зовет.
> Да поскорей, чтоб не застали.

### Явление 12

Чацкий за колонною, Лиза, Молчалин (потягивается и зевает), София (крадется сверху).
Лиза

> Вы, сударь, камень, сударь, лед.

Молчалин

> Ах! Лизанька, ты от себя ли?

Лиза

> От барышни-с.

Молчалин

> Кто б отгадал,
> Что в этих щечках, в этих жилках
> Любви еще румянец не играл!
> Охота быть тебе лишь только на посылках?

Лиза

> А вам, искателям невест,
> Не нежиться и не зевать бы;
> Пригож и мил, кто не доест
> И не доспит до свадьбы.

Молчалин

> Какая свадьба? с кем?

Лиза

> А с барышней?

Молчалин

> Поди,
> Надежды много впереди,
> Без свадьбы время проволо́чим.

Лиза

> Что вы, сударь! да мы кого ж
> Себе в мужья другого прочим?

Молчалин

> Не знаю. А меня так разбирает дрожь,
> И при одной я мысли трушу,
> Что Павел Афанасьич раз
> Когда-нибудь поймает нас,
> Разгонит, проклянёт!.. Да что? открыть ли душу?
> Я в Софье Павловне не вижу ничего
> Завидного. Дай бог ей век прожить богато,
> Любила Чацкого когда-то,
> Меня разлюбит, как его.
> Мой ангельчик, желал бы вполовину
> К ней то же чувствовать, что чувствую к тебе;
> Да нет, как ни твержу себе,
> Готовлюсь нежным быть, а свижусь – и простыну.

София (в сторону)

> Какие низости!

Чацкий (за колонною)

> Подлец!

Лиза

> И вам не совестно?

Молчалин

> Мне завещал отец:
> Во-первых, угождать всем людям без изъятья —
> Хозяину, где доведется жить,
> Начальнику, с кем буду я служить,
> Слуге его, который чистит платья,
> Швейцару, дворнику, для избежанья зла,
> Собаке дворника, чтоб ласкова была.

Лиза

> Сказать, сударь, у вас огромная опека!

Молчалин

> И вот любовника я принимаю вид
> В угодность дочери такого человека…

Лиза

> Который кормит и поит,
> А иногда и чином подарит?
> Пойдемте же, довольно толковали.

Молчалин

> Пойдем любовь делить плачевной нашей крали.
> Дай, обниму тебя от сердца полноты.

Лиза не дается.

> Зачем она не ты!

(Хочет идти, София не пускает.)
София
(почти шепотом, вся сцена вполголоса)

> Нейдите далее, наслушалась я много,
> Ужасный человек! себя я, стен стыжусь.

Молчалин

> Как! Софья Павловна…

София

> Ни слова, ради бога,
> Молчите, я на всё решусь.

Молчалин
(бросается на колена, София отталкивает его)

> Ах! вспомните! не гневайтеся, взгляньте!..

София

> Не помню ничего, не докучайте мне.
> Воспоминания! Как острый нож оне.

Молчалин (ползает у ног ее)

> Помилуйте…

София

> Не подличайте, встаньте.
> Ответа не хочу, я знаю ваш ответ,
> Солжете…

Молчалин

> Сделайте мне милость…

София

> Нет. Нет. Нет.

Молчалин

> Шутил, и не сказал я ничего, окро́ме…

София

> Отстаньте, говорю, сейчас,
> Я криком разбужу всех в доме
> И погублю себя и вас.

Молчалин встает.

> Я с этих пор вас будто не знавала.
> Упреков, жалоб, слез моих
> Не смейте ожидать, не стоите вы их;
> Но чтобы в доме здесь заря вас не застала,
> Чтоб никогда об вас я больше не слыхала.

Молчалин

> Как вы прикажете.

София

> Иначе расскажу
> Всю правду батюшке, с досады.
> Вы знаете, что я собой не дорожу.
> Подите. – Стойте, будьте рады,
> Что при свиданиях со мной в ночной тиши
> Держались более вы робости во нраве,
> Чем даже днем, и при людя́х, и въяве;
> В вас меньше дерзости, чем кривизны души.
> Сама довольна тем, что ночью всё узнала,
> Нет укоряющих свидетелей в глазах,
> Как давеча, когда я в обморок упала,
> Здесь Чацкий был…

Чацкий (бросается между ими)

> Он здесь, притворщица!

Лиза и София

> Ах! Ах!..

Лиза свечку роняет с испугу; Молчалин скрывается к себе в комнату.

### Явление 13

Те же, кроме Молчалина.
Чацкий

> Скорее в обморок, теперь оно в порядке,
> Важнее давишной причина есть тому,
> Вот наконец решение загадке!
> Вот я пожертвован кому!
> Не знаю, как в себе я бешенство умерил!
> Глядел, и видел, и не верил!
> А милый, для кого забыт
> И прежний друг, и женский страх и стыд, —
> За двери прячется, боится быть в ответе.
> Ах! как игру судьбы постичь?
> Людей с душой гонительница, бич! —
> Молчалины блаженствуют на свете!

София (вся в слезах)

> Не продолжайте, я виню себя кругом.
> Но кто бы думать мог, чтоб был он так коварен!

Лиза

> Стук! шум! ах! боже мой! сюда бежит весь дом.
> Ваш батюшка вот будет благодарен.

### Явление 14

Чацкий, София, Лиза, Фамусов, толпа слуг со свечами.
Фамусов

> Сюда! за мной! скорей! скорей!
> Свечей побольше, фонарей!
> Где домовые? Ба! знакомые всё лица!
> Дочь, Софья Павловна! страмница!
> Бесстыдница! где! с кем! Ни дать ни взять она,
> Как мать ее, покойница жена.
> Бывало, я с дражайшей половиной
> Чуть врознь – уж где-нибудь с мужчиной!
> Побойся бога, как? чем он тебя прельстил?
> Сама его безумным называла!
> Нет! глупость на меня и слепота напала!
> Всё это заговор, и в заговоре был
> Он сам, и гости все. За что я так наказан!..

Чацкий (Софии)

> Так этим вымыслом я вам еще обязан?

Фамусов

> Брат, не финти, не дамся я в обман,
> Хоть подеретесь, не поверю.
> Ты, Филька, ты прямой чурбан,
> В швейцары произвел ленивую тетерю,
> Не знает ни про что, не чует ничего.
> Где был? куда ты вышел?
> Сеней не запер для чего?
> И как недосмотрел? и как ты недослышал?
> В работу вас, на поселенье вас:
> За грош продать меня готовы.
> Ты, быстроглазая, всё от твоих проказ;
> Вот он, Кузнецкий мост, наряды и обновы;
> Там выучилась ты любовников сводить,
> Постой же, я тебя исправлю:
> Изволь-ка в и́збу, марш, за птицами ходить;
> Да и тебя, мой друг, я, дочка, не оставлю,
> Еще дни два терпение возьми;
> Не быть тебе в Москве, не жить тебе с людьми;
> Подалее от этих хватов,
> В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов,
> Там будешь горе горевать,
> За пяльцами сидеть, за святцами зевать.
> А вас, сударь, прошу я толком
> Туда не жаловать ни прямо, ни проселком;
> И ваша такова последняя черта,
> Что, чай, ко всякому дверь будет заперта:
> Я постараюсь, я, в набат я приударю,
> По городу всему наделаю хлопот
> И оглашу во весь народ:
> В Сенат подам, министрам, государю.

Чацкий
(после некоторого молчания)

> Не образумлюсь… виноват,
> И слушаю, не понимаю,
> Как будто всё еще мне объяснить хотят,
> Растерян мыслями… чего-то ожидаю.

(С жаром.)

> Слепец! я в ком искал награду всех трудов!
> Спешил!.. летел! дрожал! вот счастье, думал,
> близко.
> Пред кем я давеча так страстно и так низко
> Был расточитель нежных слов!
> А вы! о боже мой! кого себе избрали?
> Когда подумаю, кого вы предпочли!
> Зачем меня надеждой завлекли?
> Зачем мне прямо не сказали,
> Что всё прошедшее вы обратили в смех?!
> Что память даже вам постыла
> Тех чувств, в обоих нас движений сердца тех,
> Которые во мне ни даль не охладила,
> Ни развлечения, ни перемена мест.
> Дышал, и ими жил, был занят беспрерывно!
> Сказали бы, что вам внезапный мой приезд,
> Мой вид, мои слова, поступки – всё противно,
> Я с вами тотчас бы сношения пресек,
> И перед тем, как навсегда расстаться,
> Не стал бы очень добираться,
> Кто этот вам любезный человек?..

(Насмешливо.)

> Вы помиритесь с ним, по размышленьи зрелом.
> Себя крушить, и для чего!
> Подумайте, всегда вы можете его
> Беречь, и пеленать, и спосылать за делом.
> Муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей —
> Высокий идеал московских всех мужей. —
> Довольно!.. с вами я горжусь моим разрывом.
> А вы, сударь отец, вы, страстные к чинам:
> Желаю вам дремать в неведеньи счастливом,
> Я сватаньем моим не угрожаю вам.
> Другой найдется благонравный,
> Низкопоклонник и делец,
> Достоинствами наконец
> Он будущему тестю равный.
> Так! отрезвился я сполна,
> Мечтанья с глаз долой – и спала пелена;
> Теперь не худо б было сряду
> На дочь и на отца,
> И на любовника глупца,
> И на весь мир излить всю желчь и всю досаду.
> С кем был! Куда меня закинула судьба!
> Все гонят! все клянут! Мучителей толпа,
> В любви предателей, в вражде неутомимых,
> Рассказчиков неукротимых,
> Нескладных умников, лукавых простяков,
> Старух зловещих, стариков,
> Дряхлеющих над выдумками, вздором, —
> Безумным вы меня прославили всем хором.
> Вы пра́вы: из огня тот выйдет невредим,
> Кто с вами день пробыть успеет,
> Подышит воздухом одним,
> И в нем рассудок уцелеет.
> Вон из Москвы! сюда я больше не ездок.
> Бегу, не оглянусь, пойду искать по свету,
> Где оскорбленному есть чувству уголок!..
> Карету мне, карету!

(Уезжает.)

### Явление 15

Кроме Чацкого
Фамусов

> Ну что? не видишь ты, что он с ума сошел?
> Скажи сурьезно:
> Безумный! что он тут за чепуху молол!
> Низкопоклонник! тесть! и про Москву так грозно!
> А ты меня решилась уморить?
> Моя судьба еще ли не плачевна?
> Ах! боже мой! что станет говорить
> Княгиня Марья Алексевна!

Конец

# Примечания

1
Нарастая (итал.).
2
Он мелет чушь! (франц.).
3
Позор тому, кто об этом худо помыслит! (франц.).
4
первых любовников (театр, термин, фр.).
5
В высшем свете (англ.).
6
Хорошего тона (франц.).
7
Фатовство (франц.).
8
В зародыше (франц.).
9
А, добрый вечер! Наконец-то вы! Вы не спешите и всегда доставляете нам удовольствие ожидания. – Ред.
10
Он расскажет вам всю историю. – Ред.
11
Мой милый. – Ред.
12
«А! non lasciar mi, no, no, no» – «Ах, не оставь меня, нет, нет, нет!» – Ред.